На первом организационном заседании комитета мы договорились, что вопрос о плане работы рассмотрим после того, как определим задачи, каждый свои, в непростой обстановке в коллективе факультета, сложившейся после ареста группы наших истфаковцев по очень суровому обвинению в антисоветской деятельности. Двое из них были членами КПСС, двое беспартийных, остальные пятеро были комсомольцами. Реакция на это событие на факультете оказалась неоднозначной. Многие недоумевали и не могли объяснить причины происшедшего, другие сочувствовали арестованным, а некоторые были уверены, что произошла какая-то ошибка, верили в невиновность своих товарищей, которых знали лично, не находя в их поведении антисоветских настроений. Лева Кравнопевцев, аспирант второго года обучения, в недавнем прошлом секретарь факультетского комитета комсомола, пользовался у многих непререкаемым авторитетом общественного лидера, «властителя дум» и автора многих инициатив, особенно по линии шефской работы в колхозах Подмосковья, на промышленных предприятиях Москвы и даже на «великих стройках коммунизма». В 1956 году он был комсоргом нашего целинного студенческого отряда.
Среди недоумевавших был и я. Почти всех я знал лично и никак не мог представить себе их в образе антисоветчиков, особенно Марата Чешкова, человека комсомольской внешности, заядлого футбольного болельщика, преданного своей команде. Но в отличие от общей массы недоумевающих и сожалеющих я понимал, что от меня потребуется более определенное отношение к этому случаю как к следствию «серьезных недостатков в нашей работе по воспитанию студенческой молодежи в духе преданности делу партии и советского народа», как это традиционно указывалось в подобных случаях. Но я-то был такой же, как и многие, воспринявшие решение XX съезда КПСС и как повод, и как призыв к личным размышлениям о причинах общих недостатков в жизни советского общества, в руководстве партией и правительством. В этих размышлениях у каждого могло быть свое понимание, оценки, вольные и невольные ошибки в общественных позициях и поступках. Выступления, подобные нашему университетскому событию, уже проявлялись в фактах критического отношения некоторой части общественности к событиям в Польше, в Венгрии осенью 1956 года и вообще к пониманию проблемы «культа личности» как неизбежного результата эволюции партийно-политической советской системы. И все же несмотря ни на что в подходах и политической оценке этих рецидивов со стороны вышестоящего руководства работало традиционное указание «на серьезные недостатки, идеологические упущения, утрату политической бдительности… в партийных организациях, особенно в связи с задачами повышения идейно-теоретического воспитания молодежи». Я отдавал себе отчет в том, что от меня потребуют принять меры в комсомольской организации, которые «способствовали бы правильному пониманию и оценке поступков их недавних товарищей как ошибочных и политически вредных». Но молодежь-то всегда требует ясных и понятных ответов. А в данном же случае многие не верили в виновность обвиняемых. А мы, «низовые руководители», не имели тогда никакой информации о конкретных фактах этого политического дела. Студенты настойчиво задавали вопросы профессорам, преподавателям общественных наук, руководителям семинаров, но получали лишь общие, неконкретные ответы в традиционном духе – «о серьезных недостатках» и «политических заблуждениях».
По решению партбюро факультета нашему секретарю Юрию Михайловичу Сапрыкину было поручено проинформировать партком университета, Ленинский РК КПСС и московский горком партии о сложившейся обстановке и обратить их внимание на полное отсутствие информации по существу случившегося факта. А мне Юрий Михайлович поручил сделать это по линии вышестоящего комсомольского руководства.
Но пока суть да дело, я созвал своих целинных аксакалов и секретарей комсомольских бюро всех курсов и попросил их провести комсомольские собрания-встречи с участниками наших двух целинных отрядов, только что прибывших из Тенизовского совхоза Кустанайской области Казахстана и из Илейского района Барнаульской области. Надо было в этой обстановке воспользоваться потенциалом высокого общественного коллективистского духа участников этих отрядов, внесших свой трудовой вклад в спасение небогатого и тем более ценного целинного урожая. Собрания получились интересными, нестандартными и в какой-то степени внесли бодрящий дух в пессимистическую атмосферу общего переживания события, случившегося в наше отсутствие. Я сам принимал участие в этих собраниях. Конечно, мы больше на них говорили о чувстве солидарности и о соучастии в общем деле, рассказывали о нашем житье-бытье в Новониколаевке, вспоминали и, конечно, не скрывали увиденных там нами недостатков в организации труда в нашем Тенизовском и других совхозах Кустанайской области. В целом, скажу твердо, собрания заметно повысили тонус общественно-психологического состояния студенческого коллектива.
