Юрий Михайлович встретил меня как-то невесело и очень озабоченно. Поблагодарив за то, что студенты возвратились здоровыми, целыми и невредимыми, он вдруг сказал, что на нашем факультете по обвинению в организованной антисоветской деятельности арестована группа студентов и трое преподавателей: аспирант Лева Краснопевцов, преподаватели Николой Обушенков и Николай Николаевич Покровский, выпускники факультета Рендель и Марат Чешков, Володя Меньшиков, Феликс Белелюбский, студент четвертого курса, а также неизвестный мне Козовой и то ли аспирант, то ли повышающий свою квалификацию на механико-математическом факультете инженер Симоненко. И тут мне вспомнились показавшиеся мне странными знаки внимания к нашему отряду со стороны мендыгоринского отдела государственной безопасности. Юрий Михалович на прощанье попросил меня, чтобы я, как только решу все свои домашние заботы, не откладывая, вернулся к нашим факультетским делам. «Нам, – сказал он, – предстоит сложная и невеселая работа».
Было уже заполночь. На последнюю электричку я опоздал, пришлось заночевать у моего тогдашнего друга Шамиля Мунчаева. Кстати, среди арестованных оказались и однокурсники Шамиля – М. Чешков и В. Меньшиков, окончившие учебу в 1957 году в Институте восточных языков по отделению Востока. И конечно, я стал расспрашивать моего друга, что он знает о случившемся, но он отвечал очень неохотно. Он сбивчиво все время повторял одно и тоже, что они все – глупые мальчишки, будто бы сам он был старше их. Он называл их шалопаями, которых просто надо высечь. Случившееся, как мне показалось, очень тревожило его, как будто бы оно имело и к нему непосредственное отношение. И совсем неслучайным, наверное, оказался в скором времени его отъезд из Москвы к себе домой в Дагестан, несмотря на то что свои жизненные планы он связывал со столицей. Названные однокурсники были его близкими друзьями.
Дома в своей семье я отсутствовал ровно три месяца. Письма из Новониколаевки я посылал каждую неделю. Соответственно, и из Москвы письма приходили каждую неделю. Когда я уезжал, сыночку моему было всего восемь месяцев, а к моему возвращению ему уже подходил двенадцатый. Как раз получилось, что я подоспел вовремя, к его первой годовщине, двадцать второму октября. Это событие я решил отметить подарком Гале. На заработанные целинные шестьсот рублей утром следующего дня в ГУМе я купил золотые сережки. Все три месяца моего отсутствия она жила у своей мамы и двух бабушек в Болшеве. Туда я и отправился налегке, с сережками, пустым рюкзаком, заметно похудевший благодаря диетическому рациону Володи Ронкина. Галя волновалась, ожидая меня, так как предполагала меня встретить еще вчера. Вообще я доставил ей своим далеким и долгим отъездом много волнений. Объяснения, что с этой командировкой я связываю решение наших общих жизненных проблем, она понимала, но переживаний и волнений это не убавляло. Вчерашняя задержка в Москве после приезда переживалась ею уже с обидой. И опять мои объяснения и оправдания обиды не убавили, даже не помогли и золотые сережки. Я понимал, что она имела на это право, и я опять оправдывался тем, что не могу пренебречь своими общественными и партийными обязанностями. Не мог я, не решив всех проблем разгрузки, передачи имущества, организации транспортировки нашего огромного целинного десанта, уже в поздний час бросить свой отряд. А последняя электричка меня не подождала.
Жизни нашей семейной прошел всего лишь год. Трудно оказалось строить ее и налаживать. Главная причина была в том, что я, глава семьи, оказался очень зависим от обстоятельств. Их в очень большом количестве еще предстояло нам пережить. Вот и теперь, вернувшись с целины, с чувством человека благополучно выполнившего поставленную задачу, я еще не знал, не получил ответа на вопрос, как устроится мое будущее на историческом факультете. Ведь теперь мой аспирантский срок истек. Юрий Михайлович Сапрыкин, правда, успокоил меня вчера на Казанском вокзале, что все будет сделано, как надо, но все же заметил, что вопрос еще, к сожалению, не решен.
Дома я был встречен как долгожданный муж и отец семейства, хотя и с упреком, что надолго оставил их одних. Сыночек встретил меня с интересом, но выразить чего-то больше был еще не в состоянии. Кроме «папа», «мама» и «баба» никаких других слов он говорить не научился и самостоятельно ходить еще тоже.
