Партийное бюро факультета после удовлетворительной оценки выполненного мной поручения озадачило меня своим новым намерением рекомендовать меня предстоящему комсомольскому отчетно-выборному собранию к избранию секретарем факультетского комитета ВЛКСМ. Это решение не вызвало у меня радости, и я начал было отказываться. Мне тогда шел уже тридцать второй год, и я давно уже пережил комсомольский возраст. Перспектива возвратиться в обстановку комсомольских инициатив была для меня не только нежелательной, но и могла стать препятствием для моих личных жизненных планов. К моим доводам члены партбюро отнеслись с пониманием, но, тем не менее, стали убеждать меня, что в сложной обстановке в связи с предстоящим судом над обвиняемыми в антисоветской деятельности студентами и преподавателями, грозившим моральной травмой всему коллективу, на факультете не было другой подходящей кандидатуры. Тем более, утверждали они, что я возвратился с целины со сплоченным в морально-политическом отношении организованном коллективом, потенциал которого поможет оздоровить жизнь на факультете. И тут, помнится, вкрадчиво-предупреждающе заговорил Наум Ефимович Застенкер – уважаемый студентами доцент кафедры новой и новейшей истории стран Европы и Америки. Он, как и все, исходил из сложной ситуации, признавая и необходимость укрепления руководства комсомольской организацией, и мои организаторские способности, но предупредил меня об опасности комиссарских привычек, если я стану секретарем бюро ВЛКСМ. Но тут уж взорвался не менее уважаемый среди студентов доцент кафедры истории СССР Михаил Герасимович Седов, недавно возвратившийся из лагеря, где двенадцать лет отбывал заключение по обвинению в антисоветской деятельности, теперь он был реабилитирован и восстановлен с непрерывным стажем в членах КПСС. Он сам когда-то был комсомольским авангардистом и теперь с комсомольской запальчивостью накинулся на Наума Ефимовича, доказывая ему и всем другим членам, что в сложившейся обстановке в комсомольской организации должен быть именно комиссар и что именно я более всего подхожу на эту роль. Обо мне спорящие уже как-то забыли, считая дело решенным. Меня просто обязали подчиниться партийной дисциплине и проголосовали за это, сочтя необходимым оставить меня и в качестве члена партбюро факультета. А потом все стали мне давать советы, с чего начинать и как себя вести. Так и вышло: сначала на общем партийном собрании факультета меня избрали в новый состав партбюро, а вскоре на общефакультетской комсомольской отчетно-выборной конференции меня рекомендовали в состав комсомольского комитета и на должность его секретаря. Скажу сразу, комиссаром я становиться не собирался, но, раз уж так вышло, взялся за дело.
Честно говоря, с чего начинать свое возвращение в комсомол, я не знал. Прежде всего, проблемой для меня было преодоление возрастного, житейского и, можно даже сказать, социального барьера между мной и комсомольцами и установление с ними доверительных, дружеских отношений. Разница в возрасте между студентами первых послевоенных поколений, среди которых, с одной стороны была молодежь, вернувшаяся с войны, а с другой стороны, парни и девушки, только что окончившие школу, не превышала четырех-пяти лет. А я был старше порученных мне комсомольцев почти на десять лет. Помню, как во время нашей погрузки в Кустанае в пассажирский эшелон я случайно услышал разговор студентов-физиков. Один бородатый второкурсник обронил такие слова по поводу какого-то моего распоряжения: «Дяденька Левыкин сказал.» Правда, в Новониколаевке мои студенты-историки просто называли меня Костей. А ведь оказывалось, что кто-то воспринимает меня как «дяденьку», поставленного над младенцами.
Но, как сейчас говорят, мой комсомольский имидж утвердился сам собой на первом же организационном заседании нашего комитета, на котором я единогласно был избран секретарем и остался просто «Костей» для членов комитета. Первой так меня назвала наша кустанайская целинница студентка Лягушина. Так и пошло потом: на комсомольских собраниях и в общении студенты называли меня Костей, а в руководимых мною семинарах почтительно – Константином Григорьевичем. Кроме меня в состав комитета были избраны два «старослужащих» студента-второкурсника – Андрей Тимонин и Женя Брусникин. Оба успели отслужить в Советской Армии по послевоенному призыву и были членами КПСС. Первый из них стал моим заместителем по оргработе, а второй – по агитационно-массовой. Студентку четвертого курса Свету Соловьеву мы избрали заместителем секретаря по учебно-научному сектору. В нашем составе оказалась студентка Майя Суслова, и я не подозревал, что ее отцом был секретарь ЦК КПСС. Она еще оказалась и в моем семинаре. Помню, что на мои занятия она никогда не приходила неподготовленной. Она отлично успевала по всем предметам и добросовестно относилась к своим общественным комсомольским обязанностям. Но о том, что она была дочерью секретаря ЦК КПСС Михаила Андреевича Суслова, я узнал только через год нашего общения.
