Резкий паровозный гудок, толчок – и нескончаемый поезд умчался в ночь, оставив меня без попечения и заботы на узком перроне, одинокую и несчастную.
Мистер Максуот взвалил на плечи бо́льшую часть моего багажа, кое-что взяла я сама – и мы без единого слова двинулись в темноту. Заранее взяв у хозяина гостиницы ключ, чтобы войти, никого не побеспокоив, Максуот проводил меня в заказанный номер, где я как подкошенная рухнула в постель.
Она неизгладимо запечатлелась в моей памяти, так что королевская радость, слава, удовольствие и волнение, превосходящие мечты поэтов, никогда не смогут ее стереть, даже если я буду обречена влачить свое существование сто лет. Я опишу свою жизнь у Максуотов правдиво, буква к букве – все как есть.
От Ярнунга до Ущелья Барни – так называлось место, где жил Максуот, – было двадцать шесть миль. Он приехал за мной на легкой повозке, запряженной парой лошадей. В пути мой наниматель производил вполне сносное впечатление. Конечно, мы были слишком разными, чтобы когда-нибудь стать неразлучными друзьями, но я оценила его здравый смысл в тех мелочах, которые были ему подвластны, и прямолинейную, довольно добродушную манеру поведения. Он был абсолютно невежествен, с ничтожными представлениями о той среде, в которую вписывался и которая вписывалась в него, но «при всем при том, при всем при том»[55] оставался человеком. Они с моим отцом вместе выросли. Много-много лет назад отец Максуота был кузнецом на ранчо моего отца, и мальчишки играли вместе; невзирая на разницу в статусе, у них завязалась дружба, которая живет и приносит плоды по сей день. Только я бы предпочла, чтобы их юношеские отношения были враждебными, а не дружескими.
В девять часов мы вышли из паба в Ярнунге и прибыли в пункт назначения около двух часов дня.
Я приободрилась и уже здраво расценивала свое положение. Рано или поздно мне было суждено попасть под пули жизни, так почему бы не сейчас? В конце концов, пули Максуота могли оказаться не такими уж смертоносными. Никакой работы я не боялась и была готова ко многому. Но все эти идеи, как излишки телят в стаде у молочника, были уничтожены одним ударом, когда на въезде в Ущелье Барни мы спустились по разбитой дороге к дому, зажатому в узкой лощине между двумя каменистыми пригорками, крутыми и лысыми, которые возвышались, как угрюмые крепостные стены, придавая поместью заброшенный, тюремный вид.
Шесть собак, два ягненка, две или три свиньи, около двадцати пернатых, восемь детей, из тех, что хуже дюжины, и миссис Максуот выкатились через боковую дверь при нашем появлении. Дети – не от бедности (Максуот похвалялся своим солидным банковским счетом), а от невежества и легкомыслия – замарашки, каких свет не видывал, и такие оборванцы, что те части тела, которые положено прикрывать, зияли на погляденье всем. У большинства были рыжие волосы и широко разинутые рты. Миссис Максуот, огромная, толстая, дремучая, смахивала на крестьянку и отличалась поразительной замызганностью и неопрятностью. Ее опухшие, дряблые, голые щиколотки выпирали из незашнурованных башмаков, подбитых гвоздями, а дырявое платье, расстегнутое у ворота, демонстрировало едва ли не самую грязную шею, какую мне только доводилось видеть. Мамашу, вероятно, не беспокоило, что младенец, которого она держала под мышкой, как рулон холстины, истошно ревет, а малышня, цепляясь за ее юбки, пытается, словно выводок страусят, зарыться головами в складки. Меня она встретила смачным поцелуем, передоверила малышей старшей сестре, крупной девице лет четырнадцати, и, подхватив мои сундуки как пушинки, тяжелой размеренной поступью скрылась в доме вместе с ними. Затем она пригласила меня в дом, и, следуя ее примеру, дети провели меня самым грязным коридором в самую грязную комнату и там усадили на самый грязный стул, с которого я окинула взглядом неслыханно грязную мебель. Один затравленный, полный ужаса взгляд на эту грязь, убожество и беспросветность, которые подступали со всех сторон, – и меня затрясло от подавляемых чувств и неудержимого желания вернуться в Каддагат. Уже через мгновение я поняла, что никогда, никогда не смогу здесь жить.
– Ужинала? – осведомилась моя будущая хозяйка грубым, неприятным голосом.
Я ответила отрицательно.
– Небось с голодухи помираешь – я живо на стол соберу.
