Она клином бросила на невытертый стол мятую, омерзительно грязную скатерть, положила на нее пару грязных ножей и вилок, поставила пару треснувших тарелок и две пузатые чашки со щербатыми блюдцами. Следом появилось блюдо с красной от селитры солониной, и еще одно – с темным, черствым, отсырелым хлебом. Потом она исчезла в кухне, чтобы заварить чай, и в ее отсутствие двое карапузов затеяли драку. Один уцепился за скатерть, и вся сервировка грохнулась на пол, мясное блюдо разлетелось вдребезги, а мясо оказалось на пыльном полу; кошки с птицами были наготове и своего не упустили. Миссис Максуот вернулась с заварочным чайником, который протекал тонкой струйкой. Наградив каждого из мальцов подзатыльником, она разняла их, ревущих, как племенные быки, что вселило в меня тревогу за сохранность их барабанных перепонок. Интересно, знала ли мать, что у них имеются барабанные перепонки? Она сгребла с пола мясо, обтерла его своим засаленным фартуком и, не выпуская из рук, нашла для него другую тарелку, а дети к тому времени собрали с пола все остальное. Одна чашка разбилась и была заменена другой, такой же пузатой.
Тут появился мистер Максуот и, сделав глоток рома прямо из бутылки, извлеченной из углового шкафа, пригласил меня отужинать.
Молока к чаю не подали. Максуот занимался исключительно овцеводством, оставив для домашних нужд лишь пару коров, но те уже несколько месяцев не доились по причине засухи. Миссис Максуот извинилась за отсутствие сахара, пояснив, что он весь закончился, а отправить кого-нибудь в лабаз она запамятовала.
– Вот дурья башка, знала ведь, что я в город поеду на телеге! Может, у меня с полгода другой оказии не подвернется. Но сахар – это баловство. Кто не может обойтись без такого пустого излишества, так и будет прозябать, ничего не добившись в этой жизни, – рассудительно изрек мистер Максуот.
Дети сидели рядком, разинув рот, и с интересом в больших испытующих глазах смотрели на меня в упор; мне хотелось сорваться с места и заорать, чтобы дать выход нахлынувшей истерии. Однако я сдержалась и спросила, все ли члены семьи находятся здесь.
– Все, кроме Питера. Где Питер, Мэри-Энн?
– На Красный пригорок отправился – за некоторыми овцами догляд нужен, так что до темноты не вернется.
– Питер уже большой, – сообщил один из мальчишек с явной гордостью за этого члена семьи.
– Верно, он двадцать один справил, усы отрастил, бреется уже, – добавила старшая девушка, определенно рассчитывая, что я от изумления потеряю дар речи.
– То-то она подивится, когда Питера увидит, – громким шепотом высказалась одна из младших девочек.
Миссис Максуот рассказала, что между Питером и Лайзи потеряла троих, – вот так и получилось, что отсутствующий сын оказался много старше своих братьев и сестер.
– Значит, у вас было двенадцать детей? – уточнила я.
– Во-во, – самодовольно усмехнулась она, будто удачной шутке. – Мальчишки на дереве пчелиное гнездо нашли – и ну разорять его с утра пораньше, – продолжила миссис Максуот.
– Да, здесь есть тому немало подтверждений, – ответила я.
Куда ни кинь, повсюду виднелись следы меда. Они составляли одну из многочисленных разновидностей грязи на жуткой, дурно пахнущей скатерти. Они присутствовали на полу, на створках двери, на стульях, на детских головах и на чашках. Миссис Максуот удовлетворенно заметила, что медовые пятна сходят не за один день.
После «ужина» я попросила чернильницу и пару листов бумаги, чтобы черкнуть несколько строк бабушке и маме – просто сообщить о своем благополучном прибытии. Мне требовалось вначале собраться с мыслями, а уж после добиваться своего освобождении из Ущелья Барни.
Я обратилась к хозяйке с просьбой показать мое спальное место, и она провела меня в довольно приличную одноместную спаленку, где предложила, если я там заскучаю, подселить ко мне Розу-Джейн. Я покосилась на хорошенькую, с нежным взглядом, чумазую малышку Розу-Джейн и заверила ее добросердечную мать, что нипочем не заскучаю; и впрямь – тошнотворное, безысходное одиночество, наполнявшее мое сердце, было не того рода, чтобы искоренять его за счет присутствия в моей постели неряшливой своевольной девочки.
Когда меня оставили одну, я заперла дверь на щеколду и бросилась на кровать, чтобы выплакаться неудержимыми, горячими слезами, обжигавшими щеки; рыдания сотрясали все мое тело, отзываясь сильной головной болью.
Что за грубые, резкие звуки смыкались вокруг меня! Нехватка… впрочем, «нехватка» – это не то слово… полное отсутствие первейших признаков вежливости слышалось даже в громком топоте и резких голосах, которые доносились до моих ушей. Совсем иначе слушала я в своей каддагатской комнате бодрый, приятный голос бабушки или тихие, изысканные модуляции тети Элен; я не могла не понимать и не чувствовать этих различий.
