– Подойди-ка, Роза-Джейн, будешь их выковыривать – и пусть она вторую попытку сделает.
Я сделала вторую попытку; Роза-Джейн по ходу дела выуживала клавиши. Мне сразу стало ясно, что ни у кого в этой семье нет ни музыкального слуха, ни даже общего представления о том, что это такое; я молотила обеими руками и зачастую всеми пальцами разом по этой ущербной клавиатуре, и чем больше создавала шуму, тем больше радовала свою публику.
Мистер Максуот очень любезно сообщил, что в субботу и воскресенье я могу отдохнуть, а уж с понедельника приступить к своим обязанностям. Суббота выдалась тошнотворно жаркой и душной, отчего показалась мне вечностью; я разложила по местам свои вещи, почистила от пыли дорожное платье и залатала немногочисленные прорехи. На следующее утро хлынул дождь, что было великой милостью Божьей: первый дождь за несколько месяцев и единственный, который я увидела за все время своей службы в Ущелье Барни.
Это была нестерпимая суббота. При попустительстве родителей дети развлекались тем, что выталкивали друг друга под дождь, причем больше всего доставалось младшим, и вскоре их одежка промокла до нитки. Они в ознобе сидели на полу и орали дурными голосами.
Питер обычно посвящал воскресные дни верховой езде, но сегодня, когда его планам помешали струи дождя, он в основном спал и время от времени брался мастерить намордник для одной из своих собак.
С завтрака до полудня, закрывшись у себя в спальне, я писала письма бабушке и маме. Не сетовала, не бушевала, не упоминала ничего такого, о чем не принято говорить старшим. Писала очень спокойно и осмотрительно, объясняя все как есть, и просила бабушку забрать меня обратно в Каддагат, поскольку жизнь в Ущелье Барни для меня невыносима. Не стала скрывать содержание этого письма от матери и только спросила: если она не разрешит бабушке повторно забрать меня к себе, то сможет ли найти для меня какое-нибудь другое место? Все равное какое – лишь бы мне вырваться от Максуотов. Я надписала конверты, наклеила марки и отложила письма в сторону до первой же возможности отправить их по почте.
Мистер Максуот немного умел читать, выговаривая по слогам длинные слова и путаясь в коротких; все утро и весь день он провел за чтением местной газеты – единственной литературы, известной в Ущелье Барни. В этом издании печатались длинные списки цен на акции и фермерские продукты, что завораживало этого читателя. Восторг человека тонкого, артистического, умственного склада, впервые окунувшегося в творчество какого-нибудь близкого по духу поэта, свелся бы на нет по сравнению с тем душевным подъемом, который испытывал Максуот за изучением пунктов этого списка.
– Черт возьми, «подо-рожание свиней в минувший вторник»! «Темза: как из-влечь выгоду»! – с чувством зачитывал он.
Или:
– «Пшеница подо-рожала на шиллинг за бушель»! Так-так, в этом году надо удвоить посевы.
С трудом дойдя до конца, он возвращался к началу. Его жена просидела весь день на одном месте, ничего не говоря и не делая. Я искала, что бы почитать, но единственными книгами в доме были томики Библии, которые никто не открывал, и дневник, который со священным трепетом вел Максуот. Получив разрешение с ним ознакомиться, я открыла эту амбарную книгу и увидела:
1-е. Ясно. Ездел на топкий ручей смотреть корову.
2-е. Ясно. Водил подковать рыжею кабылу.
3-е. Ясно. В суде пресяжных.
4-е. Ясно. Окот овцы-маток 60 ярок 52 егненка.
5-е. Облачно. Ездел к Даффи.
6-е. Ясно. Заежжал Дейв Даффи.
7-е. Ясно. Заарканил рыжею кабылу.
8-е. Сыро. Продал жиребенка серой кабылы.
9-е. Ясно. Ездел в красный холм смотреть лошадь.
10-е. Ясно. Нашел трех дохлых егнят в квадрат. загоне.
Я закрыла амбарную книгу и со вздохом вернула на полку. Эти скупые заметки точно отражали тягомотную, ограниченную жизнь летописца. Неделя за неделей дневник фиксировал одно и то же – унылые, однообразные сведения об унылом, однообразном существовании. Я чувствовала, что сойду с ума, если буду вынуждена долго жить такой жизнью.
– У папы много дневников. Не хотите ли их почитать?
Передо мной положили целую стопку. Я спросила у мистера Максуота, какое время года самое оживленное, и, услышав «стрижка и молотьба», открыла ноябрьские записи:
