Меня убивали не столько скверная еда и грязная кухня, не столько привычка мистера Максуота каждые пять минут дважды вставлять в разговор бранное слово и даже не постоянное глумление детей по поводу бедности моего отца вкупе с тысячью иных видов травли, сколько замогильное однообразие.
Я отчаянно грезила хоть о каких-нибудь событиях. Агония – слишком мягкое слово, оно не может выразить моего отношения к этому укладу жизни. Так, наверное, ощущает себя цыган, заточенный в одиночную камеру.
Неукоснительно каждый вечер Максуот, если находился дома, проводил время в лоне семьи, разглагольствуя о своем превосходстве над голодранцами-соседями и об источниках дохода старика Рийса, а еще задавался вопросами, у кого поголовье овец самой лучшей породы и кто поднаторел лучше всех в учете этой скотины; от такого убожества у меня раскалывалась голова, и я потихоньку выскальзывала под звезды, чтобы остудить свой разгоряченный дух. Это вошло у меня в привычку: что ни вечер, я незаметно сбегала подальше от этих семейных разговоров и пела песни, слышанные в Каддагате; мое воображение рисовало каждый проведенный там день и час, но под конец это меня изматывало, и я уже плохо понимала, что делаю. Нередко я преклоняла колени прямо на выжженной земле под благодатным летним небом, чтобы помолиться, но эти неистовые, страстные молитвы оставались без ответа.
У меня складывалось впечатление, будто моих вечерних скитаний никто особо не замечал, но я ошибалась. Оказывается, мистер Максуот заподозрил, что я завела любовника, но так и не смог поймать меня с поличным.
Для него мысль о том, что девушка выходит из дому на ночь глядя лишь для того, чтобы помечтать, глядя на звезды, была такой же нелепой, как для меня – мысль о полетах наяву, и я с дальним прицелом попробовала дать ему такое объяснение, которое заставило бы его счесть меня сумасшедшей и опасной для домочадцев.
У Питера-младшего была возлюбленная, некая Сьюзи Даффи, которая жила на расстоянии нескольких миль, на другой стороне Маррамбиджи. Он имел привычку наведываться к ней каждое воскресенье и еще раза два-три в неделю по будням. За полночь я частенько слышала лязг стремян и звяканье цепочки для стреноживания лошади; но как-то раз я бродила под звездами дольше обычного, и он проскакал мимо. Я замерла, но лошадь резко шарахнулась. Чтобы он не подумал, будто там стоит призрак, я выкрикнула:
– Свои!
– Чтоб я сдох! Куда тебя понесло среди ночи? Страх потеряла, что ли, – привидений не боишься?
– Не в этом дело. У меня голова разболелась, сна ни в одном глазу, вот и вышла на воздух – думала, полегчает, – объяснила я.
Было это в четверти мили от дома; Питер осадил лошадь и пустил ее шагом, чтобы я могла идти рядом. Его понятия о вежливости не предполагали, что надо бы спешиться. Грубость и незнание – отнюдь не одно и то же. Питер не был груб, он был просто неотесан. По этой же причине он позволял своей матери кормить свиней, чистить ему ботинки и рубить дрова, а сам сидел, курил и поплевывал. И ведь не сказать, что ему не хватало мужского начала: просто мужское начало виделось ему только так – другого он не знал.
На следующий день, когда я находилась одна в классной комнате, туда боком протиснулся мистер Максуот, помямлил, побубнил – и выдал:
– Вот что хочу сказать: я не одобряю, когда де-уш-ка разгуливает по ночам, чтоб молодых парней подкарауливать; хочешь, чтоб за тобой ухаживали, – сиди дома, пусть парень сам к тебе приходит, ежели приличный. Понятно, что ты на нашего Питера глаз положила, да только за тобой собственности никакой не дадут. Так-то я к тебе со всей душой, но на Питера у нас другие виды. У него, считай, со Сьюзи Даффи все сладилось, а коль скоро старик Даффи за нею кой-какую собственность дает, пусть все идет своим чередом, ты не встревай, а то всю обедню испортишь.
Питер был «высок, веснушчат, рыжеват обличьем – сельский недотепа» и, как стригаль из Миддлтона, «не имел ни мнений, ни идей»[63], но обладал достаточным чутьем и житейскими навыками бушмена, что позволяло – при должном трудолюбии – нажить денег. Он отрастил усы, обзавелся «де-уш-кой», носил узкие брюки и длинные шпоры, ходил вразвалочку, не то смущаясь, не то щеголяя, и, как любой мужчина, знал толк в хороших галстуках; был он добросердечен, совестлив и безобиден, трудился не покладая рук и с удовлетворением выполнял свой долг, как бычок выполняет свое от Бога данное предназначение; за время нашего знакомства ни разу не принял ванну и руководствовался собственными принципами. Он знал о существовании такой материи, как внешний мир, примерно так же, как я знаю о существовании алгебры, и этот мир тревожил его не более, чем меня – алгебра.
