Это моя личная оценка Питера Максуота-младшего. Я относилась к нему с уважением, сообразным его статусу, и он, по-моему, так же относился ко мне, но, хотя судьбе было угодно до поры до времени направлять нас в одну колею, наши жизненные пути оказались несовместимы, как масло и вода: они существовали по отдельности и не могли соединиться, пока к ним не нагрянет великая уравнительница – смерть.
Связать свою жизнь с Питером Максуотом!
От недоумения и гадливости я потеряла дар речи, но все же усмехнулась от такого абсурда, когда отец Питера продолжил:
– Жаль, конечно, если ты на Питера запала, но мне-то ясно: у тебя голова на плечах есть. Сама знаешь, детишек у меня много, и, когда хозяйство будет меж них поделено, каждому не так много достанется. А у старика Даффи, видишь ли, детей всего двое: Сьюзи да Мик. С Миком могу тебя свести… хотя он, конечно, не такой видный, как наш Питер, – проговорил он с нескрываемой гордостью за своего хлипкого первенца, но продолжать не стал, ибо я, словно бутылка пивных дрожжей, долго бурлила и наконец взорвалась:
– Замолчите, старый невежда! Какая чудовищная наглость – упоминать мое имя в связи с вашим неотесанным отпрыском. Да будь он хоть миллионером, я бы его, как прокаженного, и близко не подпустила к себе. Вы ужасно ошибаетесь, если решили, что я хожу к кому-то на встречу: мне просто хочется хотя бы на пару минут освободиться от затхлого духа вашего постылого дома. Не думайте, что вы, урвав, заработав и скопив какие-то гроши, вдруг заделались джентльменом, и
Вскинув голову и расправив плечи, я удалилась к себе в комнату, где рыдала до изнеможения и дурноты.
Эта однообразная, беспросветная жизнь лишала меня душевного равновесия, но законного способа с ней покончить не находилось. Я строила безумные планы бегства, противных моей натуре – лишь бы только не увязать в этой мучительной, гнетущей монотонности; но любовь к моим младшим братьям и сестрам связывала меня по рукам и ногам. Я не имела права совершать поступки, которые навсегда отрезали бы меня от них.
Я настолько пала духом, что, вернись тогда Гарольд Бичем со своими неотложными матримониальными планами, я бы тут же смела все установленные мною зыбкие границы и приняла его предложение; но он не появился, а я не имела понятия ни о его местонахождении, ни о судьбе. Когда я о нем вспоминала, он виделся мне ужасно обаятельным и намного превосходил тех, кто меня окружал: не в том дело, что он был лучше всех этих мужчин, но его аура (нет, не аура – Гарольд Бичем, не склонный к философствованиям, так бы не выразился; скорее обстановка любой гостиной, которую он собою освещал) всегда оказывалась более изысканной. Какой образец джентльменства и подкупающей галантности таило в себе его неизменное спокойствие!
Вот какие сведения о нем содержались в письме, которое я получила от бабушки на Пасху:
