Вот так! У мамы не было ко мне ни капли жалости, и чем больше я умоляла, тем сильнее крепла ее решимость оставить меня страдать дальше, поэтому писать ей я перестала. При этом моя переписка с бабушкой не прекращалась, и как-то раз та упомянула, что Гарри Бичем (дело было в феврале) все еще в Сиднее – улаживает свои дела, а по завершении отправится в Квинсленд. Управление и надзор он передал в руки скваттеров, которых знавал в пору своего процветания, но пока суд да дело, ему предложили перегнать по суше в Викторию стадо холощеных бычков в количестве тысячи шестисот голов с какой-то станции у залива Карпентария. Дядя Джей-Джей еще не вернулся – он продлил свое пребывание в Гонконге, и бабушка беспокоилась, что он там спустит все деньги; в преддверии засухи она с трудом сводила концы с концами и опасалась, как бы ей не пришлось обращаться в банк. Она печалилась, что я так и не привыкла к своему новому месту. Понятное дело, там скучновато, но для моей репутации оно и неплохо, потому что в более веселой обстановке меня могли поджидать многочисленные соблазны, которым трудно противиться. Мне предлагалось рассматривать свое положение именно в таком свете: чем плохо?
Она прислала мне альманах «Австралазия» – бесценный дар и для меня, и для детей, чрезвычайно невежественных в самых простых житейских вопросах; получение этого иллюстрированного издания выросло в целое событие, зафиксированное в моем дневнике прописными буквами. В нетерпении толпясь вокруг меня, дети жаждали посмотреть картинки. В этом выпуске обнаружилась страница с портретами девяти австралийских певцов, и наши взгляды устремились на мадам Мельбу, чье изображение было помещено в центре. Сейчас уже не помню, какой на ней был сценический костюм, но выглядела она ослепительно. На ее прелестной головке красовалась корона, роскошные волосы струились по плечам, платье приоткрывало красиво очерченный бюст и плечи.
– Это кто? – спрашивали меня.
– Мадам Мельба – слышали такое имя?
– Что еще за мадам Мельба? Чем занимается? Она королева? – допытывались они.
– Да, королева – великая королева пения. – И я, вдохновляясь глубоким восхищением перед нашей австралийской вокалисткой, входящей в число величайших примадонн мира, вкратце рассказала им о ее славе и упомянула, что ей недавно предложили сорок тысяч фунтов за трехмесячные гастроли в Америке.
Они остолбенели. Сорок тысяч фунтов! В десять раз больше, чем «па» отдал за недавно приобретенный участок земли под пашню. Мне сказали, чтобы я не завиралась. Никто не станет платить женщине за пение – ни фунта не дадут. Взять хотя бы Сьюзи Даффи – лучшая певунья на Маррамбиджи, а поет для каждого, кто попросит, и совершенно бесплатно.
Тут появился Джимми, который до того момента отсутствовал, и стал разглядывать такое чудо. В считаные секунды он отметил то, что ускользнуло от остальных:
– Ой, а тетка-то голая!
Я попыталась объяснить, что среди богатых представительниц высшего света принято вечерами выходить на люди в таких платьях и что выглядит это необычайно красиво.
Миссис Максуот устроила мне выволочку за показ детям таких непристойностей.
– Бесстыжая, видно, тетка, – изрек Джимми, а Лайзи объявила ее сумасшедшей, потому как, по ее словам, «можно только удивляться, что на фото она полуодетая; была б нормальная – оделась бы целиком по такому случаю».
Сама Лайзи, конечно же, следовала этому принципу: ее фотопортрет, сделанный заезжим художником, подтверждал, что она нацепила две пары плохо подогнанных нарукавников, принадлежащие Питеру часы с цепочкой, нитки бус, жакетики, цветы и другие финтифлюшки в огромных количествах.
– Нету такой личности, мадам Мельби – все это сказки, – объявила миссис Максуот.
– Вы когда-нибудь слышали о Гладстоне? – спросила я.
– Нет, не слыхала; это где?
– А про Иисуса Христа слышали?
– Да уж конечно, он ведь как-то с Богом связан, верно?
После того случая я оставила все попытки просветить это семейство в вопросах наших знаменитостей.
Ах, до чего же я завидовала их самодовольному невежеству! Они чувствовали себя как рыбы в воде, а я была рыбой, обреченной вечно томиться в пустыне, отчаянно стремясь к воде, но видя ее только во сне.
В Ущелье Барни наезжали только мужчины, да и то исключительно по делам, – женщины чурались этого места. Некоторые из них говорили, что охотно заехали бы со мной повидаться, если бы не миссис Максуот: она спускала своим детям любое хамство по отношению к женщинам. С теми субъектами, которых туда заносило, Максуот просиживал часами, попыхивал трубкой, вульгарно и смачно харкал на пол, а гости часами судачили о ценах на шерсть, о вероятных способностях своих баранов к случке и о нехватке травы – ни единого слова о политике, о злободневных событиях; даже вести об «убийствах среди гор» Батлера[62] сюда не долетали. Я еще подумала: а знают ли они фамилии своего губернатора и премьер-министра?
