Я же осталась в Поссумовом Логе, чтобы, как прежде, идти проторенной узкой тропой и с рассвета до заката безостановочно выполнять круг своих обязанностей; довольствоваться развлечениями в виде случайных пикников, похорон или однодневной поездки в город; если поездка выпадает на воскресенье, я непременно посещаю какой-нибудь собор. Мне по душе и органная музыка, и тишина, которая царит в храме; там же, кстати, можно найти немало занятного, если прийти пораньше и понаблюдать за тем, как собираются прихожане. Костюмы и женщины красивы, а способности алтарника достойны восхищения. Конечно, постоянные прихожане оплачивают и бронируют себе места, но именно в классификации присутствующих алтарник проявляет свой талант. Он может отделить простолюдинов от выскочек-аристократов и рассадить их по местам так же искусно, как опытный барышник расставляет по ранжиру лошадей, выставленных на продажу. Затем, когда паства заняла свои места, в центре и в передней части здания оказываются те, у кого белые руки и прекрасные драгоценности; а в синагоге, кстати, на самом высоком месте, истово молится тот, кто нажил свое богатство, прибирая к рукам вдовьи дома; в углах и по бокам сидят те, кто зарабатывает свой хлеб в поте лица своего; а те, кто не может позволить себе дорогое белье, слишком горды, чтобы тут появляться.
«Поют хористы; органа звуки чисты»[65]; возносятся давно знакомые молитвы («Придите, поклонимся и припадем, преклоним колени пред лицом Господа, Творца нашего»[66]), читается проповедь, в основном о долгах наших, обычаях древних или обрядах и ритуалах современного богослужения; спектакль окончен; и когда я выхожу из храма, сердце мое переполняет жажда хоть какого-то приобщения к христианству.
О, если бы появился проповедник, который изложил бы по Книге Книг религию с Богом, религию с сердцем – такую христианскую религию, которая упразднит холодную легенду, сосредоточенную на благочинности и требующую грандиозных зданий, где шелковистые подушечки для коленопреклонения положены только богатым, а бедным остается сгинуть в их тени.
На протяжении жаркого, засушливого лета, бессердечной зимы и еще одного палящего лета, минувших после отъезда Герти, я изо всех сил старалась выполнять свой долг в том укладе жизни, к которому была призвана по воле Господа, и порой это мне отчасти удавалось. У меня не было ни книг, ни газет, ничего, кроме крестьянского окружения и крестьянских обязанностей, и я поощряла в себе крестьянское невежество – невежество, в коем кроется главный источник довольства, а в довольстве – основа счастья; но все без толку. Стоит ноте из другого мира задеть струну моего существа, как дремлющий во мне дух пробуждается и яростно бьется о решетку, требуя более благородных мыслей, более высоких устремлений, более широких действий, более шумной радости – чего-то большего, нежели дарует крестьянская жизнь. Тогда я крепко сжимаю в кулаке свой дух, пока дикое, страстное томление не опустится до тошнотворного, тупого отчаяния; и если бы мне было предложено, как ветхозаветному Иову,
После отъезда Герти в глубинку мы получали от нее множество писем, но со временем они становились короче и приходили все реже.
В одном из бабушкиных писем говорилось о моей сестре так:
Из одного письма Герти:
Я только вздохнула. Дядя Джей-Джей и мне говорил примерно то же самое – и где я теперь? Мои мысли постоянно обращались к горячо любимым мною людям и старой усадьбе, но письма Герти показывали, что меня забыли и даже не вспоминают.
Герти уехала от нас в октябре тысяча восемьсот девяносто седьмого года; начиная с января тысяча восемьсот девяносто восьмого все письма из Каддагата были полны добрыми вестями о восстановлении Гарольда Бичема в Полтинных Дюнах на прежних позициях.
