Эти признания подтверждались адресованными моей матери письмами от бабушки и тети Элен. Бабушка отмечала:
Тетя Элен писала:
Иногда, читая подобные сентенции, я сжималась от горечи. Любовь, повторяла я, недолговечна; но жизненный опыт подсказывал, что она предназначена для обаятельных и привлекательных, а не для меня. В мире любви мне суждено оставаться неприкаянной странницей до скончания века, чужой среди родных.
Но не только это внушало мне тревогу. Хорас покинул отчий дом. По его словам, ему «надоела жизнь под пятой старика, слишком нудная, которая уже вот где». Его дядя, Джордж Мелвин, старший брат отца, который так часто и любезно давал нам коров, предложил взять парнишку к себе, и отец согласился его отпустить. У Джорджа Мелвина была большая ферма в пригороде, большая машинка для стрижки овец и много чего еще. И вот, окрыленный своими шестнадцатилетними надеждами, Хорас в предрассветный весенний час вскочил в седло, прихватив скудные пожитки. Лошадь решительно ступила на дорогу длиной в целую неделю, а всадник решительно натянул повода, оставив – с бессердечностью подростков, а в особенности подростков мужского пола – и меня, и деревянный, не защищенный от солнцепека дом на склоне холма. Я смотрела ему вслед, пока цокот копыт не затих на каменистом пригорке, а мальчишеская фигура не исчезла в дубовой роще, венчавшей хребет с западной стороны. Был брат – и его не стало. Такова жизнь. Я села и зарылась лицом в фартук; от отчаяния у меня даже не было слез. Как же мне их не хватало в моем скудном и убогом существовании.
Правда, наше общение с братом не всегда было усыпано розами. Он с безжалостным презрением относился к моему щуплому телосложению и неказистой внешности; его насмешки стоили мне бессонных ночей, но я не таила на него обид, а лишь кляла Гончара, который вылепил из глины этакую форму.
В то же время брат был единственным, кто за меня вступался в разгар семейных ссор. Отец был не в счет, мать считала меня исчадьем ада, Герти, не обделенная ни красотой, ни любовью, умела потрафить и нашим, и вашим, и только Хорас однажды замолвил за меня слово, которого я никогда не забуду. Мне не хватало его присутствия в доме, его бренчания по старому пианино с четырьмя бесполезными клавишами в середине, его бойких и смешных матросских песен; мне не хватало его пылких рассуждений о шпорах, кнутах и чистокровных лошадях, его выразительных цитат из Патерсона и Гордона, когда он по-актерски входил и выходил, стуча дверьми и воротами, дразня кошек и собак и мучая детей.
