Когда я запечатала и надписала конверт, Гарольд Бичем уже был от меня невероятно далеко. Менее двух лет назад я знала все черточки и выражения его лица, все контуры его мощной фигуры, все интонации звучной, рафинированной речи, но теперь он казался тенью прошлого.
От него пришел ответ. Что я имела в виду? Это была шутка – в духе моих старых издевательских привычек? Не затруднит ли меня объясниться немедленно? Увидеться мы сможем не ранее чем через две недели.
Я разъяснила, причем очень скупо, что имела в виду, и получила в ответ столь же краткое письмо в духе моего собственного:
Уточнения причин он не требовал, но принял мое решение безоговорочно. Я перечитывала его слова – и он становился для меня все ближе, как в давно минувшие дни.
Стоило мне закрыть глаза, как перед моим мысленным взором возник старый, запущенный фруктовый сад, тянувшийся вдоль одного из великих скотоперегонных путей между Ривериной и Монаро. Великолепный день томно улыбался на прощание изобилию цветов и плодов, как спелых, так и созревающих. По воздуху плыли запахи домашней скотины и оживленные крики теннисистов. Я чувствовала бешеное сердцебиение Гарольда, его дыхание, обжигающее мне лоб, и хриплый от ярости голос у моего уха. Мне виделось, как при написании этого письма четко очерченные мужские губы сжимаются в угрюмую линию, – так было на моем дне рождения, когда я лаской вернула Гарольду привычное мягкое выражение лица; но в этот раз меня рядом не было. Он разозлится, но совсем ненадолго: не может же мужчина с таким положением и характером затаить досаду на женщину, барышню, девочку – такую слабую и ничтожную, как я! Потом, когда мы встретимся по прошествии многих лет, он уже будет чьим-то верным и любящим мужем; вероятно, он немного смутится, но я сумею его расшевелить; тогда мы вместе посмеемся над тем временем, которое он назовет глупой порой нашей юности, и проникнется ко мне братской симпатией. Да, именно так и будет. Крошечная записка обуглилась в пламени.
Ну, довольно о моей романтической любовной истории! Она развеялась, как дым, подобно всем моим другим мечтам.
Наверное, я только тогда полностью осознала, насколько близка была к влюбленности в Гарольда Бичема, когда с ощущением утраты держала в руках его прощальное послание. Что-то важное ушло из моей жизни, в которой было так мало важного, что любая потеря отзывалась щемящей болью.
Одно из величайших сердечных сокровищ – осознание того, что под небом есть человек, которому необходимо наше существование, – этот человек становится неотъемлемой частью нашей жизни, как и мы – неотъемлемой частью его, где с нашей кончиной хотя бы на день-другой образуется пустота. А кто может стать таким человеком, как не муж или жена? У родителей есть другие дети – наши братья и сестры, которые сами, как и наши друзья, вступают в брак и живут отдельно, но муж – это совсем другое. А я отбросила этот шанс, но в последующие дни поняла, что поступила мудро.
Герти писала:
И еще:
Или вот это:
