Моя деревня полностью

Л и н ь к о в. Что?! Что же, мне теперь и держать ее нельзя?

Л е в к а. Нельзя!

Л и н ь к о в. А хлеб в грязь бросать самосвалами можно?

Л е в к а. Можно!

Л и н ь к о в. Ах, вот как!

Наотмашь бьет Левку по лицу. Левка сжался. Линьков замахнулся, но его руку в воздухе поймал вошедший  Б у л а т о в.

Б у л а т о в. Петр Афанасьевич!

Л и н ь к о в. Не лезь, Иван, у нас свой счет, корень его зеленый.

Б у л а т о в. Колхозников бьешь?

Л е в к а (вставая). А ему что? Он здесь полновластный хозяин. Советская власть на местах! Ревность к молодежной «Опалихе» ему свет белый застит.

Б у л а т о в. Видал? Скомпрометировал себя.

Л и н ь к о в (наступая на Левку). Ты что про Советскую власть на местах говорил, пацан?

Б у л а т о в. Нельзя, Петр Афанасьевич!

Л е в к а. Да вы судите меня! За то, что из-под власти вашей вышел.

Л и н ь к о в. Какой гад!

Б у л а т о в. Сядь! Успокойся!

Л и н ь к о в (сел, протянул Левке платок). На, утрись.

Левка утирается.

Уплатишь за хлеб в трехкратном размере.

Л е в к а. За что? За дорогу или за хлеб? Да у меня и денег столько нету…

Л и н ь к о в. Врешь, есть! Займешь! Ну?!

Л е в к а (зло). Ну ладно!

Л и н ь к о в. Сейчас же! Немедля! И больше я тебя видеть не хочу! Не могу! Пока не искупишь вины… Убирайся отсюда к чертовой матери! Всё! Пошел!

Л е в к а (зло). Хорошо! (Толкнул дверь и выскочил.)

Б у л а т о в. Поговорили! Ну и норовы!

Короткая пауза. Линьков сидит, низко опустив голову.

Л и н ь к о в. Извини, Иван Романович, вгорячах я тебе не то слово сказал… Но не на миру… Извини!..

Б у л а т о в. За что ты его так жестоко, Петр Афанасьевич?

Л и н ь к о в. Машину зерна, подлец, в грязь спустил.

Б у л а т о в. Как это?

Л и н ь к о в. А ты поди спроси его, корень зеленый! Спустил в канаву самосвал хлеба и по тому зерну машину вывел из ямы, мерзавец!

Б у л а т о в. Так его же за это…

Л и н ь к о в (перебивая). Убить! Убить надо, корень его зеленый!

Б у л а т о в. Заявил прокурору?

Л и н ь к о в. Что?! Нет, судить его не будем. (Решительно.) Судить его не дам!

Булатов хочет что-то сказать, но Линьков жестко добавил.

Не дам!

Б у л а т о в (оторопел). Это почему же? Ты что, с ума сошел? Сколько хлеба теряем из-за вот таких молодчиков! А если они чужого труда не ценят, если лучшее, что есть у нас: любовь к труду, хлеб, по́том политый, в грязь бросают, — судить! Открыто! Показательно!

Л и н ь к о в. Много молодых ушло уже с целины…

Б у л а т о в. Ну и что? Это еще не оправдывает преступления твоего сына!

Л и н ь к о в. Он не сын мне!.. (И горько.) Не сын… Приемыш! Воевал с моим сыном! Мертвого… с поля боя вынес… и похоронил. И ко мне вместо сына пришел… Вместо! Понимаешь?

Б у л а т о в. Не прав, Петр Афанасьевич! Не убедишь! Судить надо!

Л и н ь к о в. Не мешай мне, Иван Романович! Не мешай! Дай сам дело доведу до конца! Или не веришь мне? Суд озлобит, Иван Романович. Озлобит, а потом и погубит его. Я тебе точно говорю. А сейчас он больше понял. Ближе к сердцу взял. Ну, неужели мне тебе объяснять такое? Ведь ты же чуткий человек. Ты же за людей! Или нельзя с тобой больше в открытую, как с другом, корень он зеленый совсем?!

Б у л а т о в (встал). Оставим, товарищ Линьков! Хочешь воспитывать — воспитывай. Но плетка — плохой помощник в этом! Человеческое достоинство попирать нельзя! (И сухо.) И не говори больше ничего. Ни к чему. (Первым шагнул через порог.)