Л и н ь к о в. Ах, вот как! Ну, спасибо! Успокоил! Еще, значит, не говорили? Еще, значит, только будут говорить?! (Обернулся резко. Под ногами ведро — зло отшвырнул его в угол. И немного спокойнее.) И вот что я надумал, мужики! Вот по этому образцу (обвел рукой вокруг себя, указывая стены развалюхи) восстановим ваши дедовские хоромы. Восстановим… Поживем малость. Чтоб и детки наши с вами милые, и внуки, нами избалованные, пожили туточка самую малость… годочка по два… (Перекрывая ропот.) А то и по три! Да поглядели! Да сравнили, корень их зеленый! (Прошел по хате.) Вот он у нас! Один такой дворец остался! А ведь и его снести желали! Пусть стоит! Как музей! Это наша гордость! Гордость в том, что мы из него вылезли! Только телка сменить надо — разжирел больно! Да в ту пору, Виноградов, у тебя и телка-то не было, не то что такого жирного бугая!
Голоса. Вон куда с танцев повернул, председатель.
— Не понимаете вы молодежь! Разные у нас взгляды на жизнь!
Т е т к а Л ю б а. Ты извини за слово, Петяша, я все же жена твоя, только ведь все понятно.
Л и н ь к о в. Нет, значит, непонятно. Вот в этой самой хате твоей, Виноградов, тридцать лет тому назад собрались мы и мерекали. Помнишь? (Обращаясь к молодежи.) Вот, товарищи молодежь. Знаете вы этих стариков?! Парамон Авдеич Виноградов — на всю страну известный животновод! Его племенные коровы на выставке все время.
В и н о г р а д о в. Ордена-медали даром не дают.
Г о л о с. Ему про танцы, а он про коров…
Л и н ь к о в. Телятница Любовь Прокофьевна Линькова! Три ордена Ленина!
Т е т к а Л ю б а. Неудобно, Петяша…
Л и н ь к о в. И другие все… А вот в ваши годы тоже такие разговоры вели. В тридцатом году в этой хате… Мамаша Виноградова, покойница, царствие ей небесное, еще на печи сидела… (Тетке Любе.) Ну-ка, Люба, для ясности влазь на печь.
Та молча полезла на печь.
Вспомни-ка, что она тогда говорила… Какие такие слова выговаривала?
Т е т к а Л ю б а. Чего ты, Петяша, затеваешь?
Л и н ь к о в (строго). Молчи! «Петяша»!
Девушки захихикали.
Повяжи платок да вспоминай! Это для вас, молодых!
Г о л о с а. Мемуары седобородых комсомольцев!
Смех.
— А может, и мы такими будем, ребята?
Л и н ь к о в (Любе). Вспомнила? Ну, говори ее слова!
Т е т к а Л ю б а (повязав платок). «Какой еще колхоз, прости господи! Жили так век — и дальше проживем!»
Молодежь смеется.
В о р о н (тихо Виноградову). Сейчас и про тебя будет вспоминать.
К а т я. Ни к чему вы затеяли эту критику, Петр Афанасьевич. Мы думали, разговор про отдых или про кирпичный завод пойдет.
Г о л о с. У нас стройка скотного двора встала, а вы тут драмкружок устроили.
Л и н ь к о в. Ты не перебивай! Это все для дела! А ты, Виноградов, вон там, в углу, у печи, сидел и ржал. В лаптях. Вот этот орденоносец в лаптях ходил, а живот с голодухи веревочкой подтягивал! Иди-ка сядь! Вспомни!
Виноградов идет в угол, садится. Ворон, оставшись один, присмирел.
В о р о н (тихо). Чичас, значит, и мой черед скоро.
Л и н ь к о в. Вспоминайте, вспоминайте! А ну садись, Ворон, где ты сидел. Вот туточка (показал на лавку) сидел я. Молодой еще. Зеленый. В драных сапожишках да вот в треухе… (Сел.) Уговаривал их, доказывал… Мол, чего боитесь? Чего теряете? Земля своя. Лес вокруг поселка посадим. Чтоб все как по-рабочему да по-крестьянскому… Люба, говори за старуху!
Т е т к а Л ю б а (с печи). «Да какой уж там лес? Брось народ-то смешить, коновод… (И засмеялась.) Прости меня, господи».
В о р о н (смеется; тихо). Ну прямо спектакля!
Все смеются, кроме стариков.
Л и н ь к о в (Любе). Так, так. Правильно. Так и говорила!
В и н о г р а д о в (молодым). А я, товарищи молодые, вот такие речи вел. (Линькову.) Говорить?
Л и н ь к о в. Говори.
В и н о г р а д о в. «Вон Митрофан Ворон болтаит, что ты и теплые нужники обещался в избах поставить…»
В о р о н. «Слышь, Петушок, а насчет водопровода как же будить?»
Л и н ь к о в. «Поставим свою электроводокачку!»
В о р о н. «А кого накачивать-то будем? Бабу, што ль, твою? Чай, теперь обчественна!»
Хохот молодежи.
Л и н ь к о в. Во-во! И они заржали тогда! Мозги держали в темноте! (Встал.) «Не хотите в колхоз — не надо! Силком не потянем! Но потом проситься будете — не примем! Все будет. И лес, и водокачка, и теплые нужники, и сашейку до уезда проложим, и в каменных домах, что на тыщу лет ставятся, жить будем, и сад фруктовый свой! И жить по-людски, по-рабоче-крестьянскому, будем!
Все серьезно смотрят на него.
Ежели захочете, товарищи, — все будет!» Ворон, продолжай.
