Моя деревня полностью

В о р о н. Я позабыл. У меня склероза мозга вышла… Ой вспомнил! «Да кто тебе, Петька, на это карман свой подставить? Иль у тебя мильонщик сродственник есть?»

Опять все засмеялись. Но Линьков перебил.

Л и н ь к о в. «Есть! Есть сродственник такой! Вот побожусь!»

В и н о г р а д о в. «Да ну? Кто же такой-то? Скажи».

Л и н ь к о в. «Рабоче-крестьянская власть! Во!» (Встал. Обошел всех молодых.) Вот как было! В тридцатом году!

Разом заговорили, загудели молодые.

Г о л о с а  м о л о д ы х. Ну к чему это нам?

— Да Петр Афанасьевич со своими соратниками политбеседу с нами проводит…

Кто-то хихикнул, но на него зашикали.

— Брось, ребята, все на смех переводить!

— Да что мы, дурачки Иванушки, ничего не смыслим?

Тетка Люба слезла с печи.

Л и н ь к о в. Или соврал что? Вот в этой хате твоей, Виноградов, собрались и мерекали. Все так и было! Точно! Все, что задумали, сделали? Сделали! Ну, скажи, Ворон?

В о р о н. Так ведь я ничего, Петр Афанасьевич! Я же согласный с самого начала! (И тихо.) О господи, царица небесная! Пронеси!

Е ф и м е н о к. Быстро мы забываем, от чего ушли, товарищи молодые колхозники!

Г о л о с. Чего нам забывать, чего помнить надо?

Е ф и м е н о к. А то, дорогие товарищи, что сами мы не ценим своего труда да хорошего нового, если позволяем нашим детям подсмеиваться. А то у нас один свет в окне: «Молодежный колхоз!», «Опалиха!», «Борьба за полную механизацию идет!» А у нас, выходит, никакого сдвига нет?! Вот ведь где корень! А нам бы ежедневно да ежечасно долбить бы в их дурьи головы: «Вот ведь от чего ушли! Вот ведь к чему пришли! Вот ведь к чему стремление надоть держать!»

Л и н ь к о в. И кто за это самое жизни своей не жалел! Вот эти старики, которые ничего, окромя телят, не понимают! Кто вам счастье на своем перегнутом горбе принес…

Г о л о с. Ты здесь, Петр Афанасьевич?

На пороге остановился  Л е в к а.

В о р о н (тихо). Вот его-то и учил бы… тоже…

В и н о г р а д о в (Линькову вслух). Ты еще у Левки свово спроси, как он чаво ценить! Отпустили постромки мы у своих молодых поколениев! Правильно?

Л и н ь к о в. Правильно сказал Виноградов! В нас с вами корень! Хлеб — хозяин над нами! И от него все в наш дом идет! Ну, а теперь старики глупые — в ночную смену, а молодежь — на отдых да на танцы!

Г о л о с а. Вот это купил!

— Что же, отцы — работать, а дети только играть могут?

— Бросьте, товарищи старики! Бросьте!

— Ладно совестить! Что мы, не понимаем, что ли? Можно идти?

— Урожай соберем, и отдых нам за то будет! Идемте. К утру все скосим!

Л и н ь к о в. Я сурьезно говорю: идите отдохните малость. Дело-то ведь неспешное. А отдых всем нужен.

К а т я. Петр Афанасьевич, мы все понимаем. (К молодежи.) Ну, чего замолчали? Или совесть у нас в решете?

Г о л о с а. Прости, хозяин…

— Да ладно уж, пошли.

Молодежь уходит.

Е ф и м е н о к (на первом плане, Линькову). Ох, до чего же хитер ты, Афанасьич!

Л и н ь к о в. Идите, старики, идите!

В о р о н (тихо). Заспешил, товарищ председатель. (Вслух.) Пойдемте, что ли? Не будем сродственникам мешать любовь свою друг дружке выказывать.

В и н о г р а д о в (проходя мимо Линькова). А насчет уборки не сомневайся! Не первый год у нас страда! А ну, бригада моя, выходи!

Т е т к а  Л ю б а. Ты не больно его чеши-то, Петяша. Ведь наш, ведь сын. Глупой он ще!

Л и н ь к о в. Иди, мать. Разберемся.

Все вышли, прикрыв за собой дверь.

Л е в к а. Чего звал, Петр Афанасьевич? Тороплюсь я!

Л и н ь к о в. Ты вчерась самосвал зерна себе под колеса сгрузил?

Л е в к а. Ну, я!

Л и н ь к о в. Зачем?

Л е в к а. Чтобы из грязи вылезти!

Л и н ь к о в. Что-о?!

Л е в к а. Чтоб легче через канаву ездить было! Дорога не чинена!

Л и н ь к о в. Ты брось на дорогу кивать! Ты что, не слышал сейчас наш разговор с молодыми?

Л е в к а. Знаю я ваши разговоры!

Л и н ь к о в. Я тебя про хлеб спрашиваю. Машину хлеба, зерна, пшеницы…

Л е в к а. Да, я, я спустил! Не срывать же вывозку всего бункера из-за каких-то трех тонн!

Л и н ь к о в. Я с такой натугой людей на ночь собираю, уборка идет, а ты?.. Ведь хлеб! Левка… Ты детишков, помирающих с голоду, видел? Сколь крови за хлеб тот пролито было, знаешь? Здесь вот кулачье с обрезами, с бандами своими людей крушило. А детишки… Ручонками они протянутыми просят: «Хлебушка, хлебушка, хоть корочку хлебушка…» Ведь он не твой, и не мой и не «Опалихин»! А рабоче-крестьянский. Хлеб! Понимаешь — х-л-е-б!

Л е в к а. Да бросьте, батя!

Л и н ь к о в. Так теперь тебя судить за это!

Л е в к а. Ну, это вы бросьте! Другие от безделья сваливают — и ничего, а тут… Да и не за это вы на меня гневаетесь! Знаю, от чего ваш гнев идет, не в хлебе гвоздь!

Л и н ь к о в. А в чем?

Л е в к а. Катерину в «Опалиху» работать зову, а вы ее держите, от себя не отпускаете!