Моя деревня полностью

К о в а л е в. Смеетесь, Роман Иваныч. Минские машины, только что с конвейера. Черт-те чем приходится заниматься! Шесть шоферов завгар не выпустил на линию. Почему? С похмелья! Могут заснуть за рулем! Могут загробить и машины, и себя! Там кирпич битый, тут щебенка налево уплывает. На бетонном вдруг стали «испытывать» новую технологию: побольше песочку, поменьше цемента. Это что?

Ю р к а. Я же говорю, срочно нужен детектив.

Д е д  Р о м а н. Принцип такой: государство богатое — ему все нипочем. (Направился за вагончик. И на ходу.) Если лошадь не держать в узде — непременно в овес забредет. А с ездового — штраф за потраву. (Ушел.)

Ковалев, сидя на табуретке, просматривает какие-то записи в книжке, делает заметки. Юрка наблюдает за ним некоторое время.

Ю р к а. Николай Иваныч, я ведь могу с вами откровенно говорить?

К о в а л е в. Безусловно.

Ю р к а. Ни я от вас, ни вы от меня — друг от друга не зависим. Правда?

К о в а л е в. Как тебя по отчеству, Юра?

Ю р к а. Александрович. Но меня все зовут без отчества.

К о в а л е в. Когда-то начнут звать Юрием Александровичем. Так что ты хотел сказать «откровенно»?

Ю р к а. Скажите, пожалуйста, Николай Иванович, откуда берутся паразиты, преступники? Ведь все же люди рождаются честными. И вдруг — вор? А?

К о в а л е в. Вероятно… безнаказанность.

Ю р к а. И это безусловно. Но! Есть еще одно обстоятельство… Маленький-малюсенький, даже не вор и не ворик, воришка украл один-единственный гвоздик. А его малюсенький начальник, ну, плана звеньевого, украл пять больших гвоздей. А тот, что над звеньевым, украл половину ящика гвоздей. И он ни звеньевому, ни малюсенькому воришке не может сделать замечания, потому знает — им известно про пол-ящика. Так?

К о в а л е в. Ты хочешь сказать, что воруют все?

Ю р к а. Нет. Это слишком. Это частности. Мелочи. Но оттого, что мелочи, их никто не хочет замечать.

К о в а л е в. Ты ведь, кажется, комсомолец, Юра? И вдруг такая безысходность, такое неверие в справедливость. Да за каждый гвоздь надо кидаться в драку. Ты кинешься, я тебя поддержу, и сотни таких же, как ты, людей — все кинутся. Тогда любой, даже самый крупный «звеньевой», будет знать: нельзя, иначе будет не душеспасительный разговорчик, а физическая боль в области уха, носа, шеи. Разве не так?

Ю р к а. Пока это происходит несколько иначе… (Он взял гитару и, глядя на реку.) Все-таки как красива река вон там, где она выходит на простор… (И негромко запел.)

К о в а л е в. Любишь Есенина?

Юрка кивнул, а Ковалев подхватил, и теперь они запели вместе.

Входит  д е д  Р о м а н, но они его не видят.

Д е д  Р о м а н. Какая песня-то красивая. Первый раз слышу.

Ю р к а. О, кстати, Николай Иванович, вы любите Смелякова? Вот это:

(И запел.) «Не больничным уйдем коридором…» И еще… (Он улыбнулся.) Что лучше? Какое слово: «хиляй» или «иди»?

К о в а л е в. «Хиляй» — это, по-моему, вульгаризм.

Ю р к а. А это — «кушай» или «ешь»?

Д е д  Р о м а н. Конечно, «кушай».

К о в а л е в. «Кушайте» — это вроде бы уважительная форма.

Ю р к а. «Кушайте» — это калькированное с французского «куше» — есть лежа. Отсюда кушетка, лежа на которой «кушали» кофе. «Кушают» только свиньи, а люди «едят»!

Д е д  Р о м а н. Но, но, ты поосторожнее.

Ю р к а (со вздохом). Это не я. Это Даль. Владимир Иванович Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. Том второй. Страница двести двадцать девять.

К о в а л е в. О да! Плохо, значит, мы знаем свой родной язык.

Пауза. Громко зазвучала песня, и все невольно повернулись к реке.

Ю р к а. Дневная смена кончилась.

К о в а л е в. Хорошо девчата поют.

Ю р к а. «Дубинушка». Современного ничего не знают. Теперь они под эти доисторические шлягеры семь километров до мостика горланить будут. Да и по той стороне тоже семь.

К о в а л е в. Ну, почему же? Многие здесь, в низине, в общежитии живут.