– Я обижал людей. Обижал девушку, которую любил. И я до сих пор даже не вспоминаю ее, чтобы… не злиться? Или не паниковать, быть может. Будто так… можно вычеркнуть из жизни плохое. Я обижал ее. И превратил ее жизнь в кошмар из-за ревности, злости. Я просто хотел… вернуть все как было. Хотя это ни черта не просто. Но это нехорошо.
– Ты извинился?
– Перед ней?
– Конечно. Кажется, ты был не самым хорошим парнем, стоит извиниться.
– Ей это не нужно. – Паника почти проходит, что бы ее ни вызвало. Я дышу полной грудью.
– Тебе это нужно. Брось, обижая людей, мы же обижаем самих себя. Прося прощения, мы себя прощаем.
– Какая-то бессмыслица.
– А ты мне поверь. Мне кажется, ты не такой, как о себе рассказываешь. Ну, сейчас. Как будто ты изменился. Такое возможно?
– Ну, если хочешь знать, я провел полтора дня в рехабе… и почти год в терапии.
– Почему так мало? Полтора дня? И почему так много? Год! Или это не много?
– В рехабе страшно. Там у ребят серьезные проблемы. Ломка, отходняки, галлюцинации. Они кричат по ночам, а утром сидят и смотрят в одну точку. Я так не хочу. И видеть это не хотел. Мне будто дали пощечину, и я, кажется, решил вылечиться. Но точно не групповой терапией и болтовней.
– А чем нужно лечиться? Может, помазать какой-нибудь мазью твою голову? – Она смеется и касается моих волос, запуская в них пальцы и ероша. Даже не подозревает, как часто меня касается. – И… от чего лечиться? Какие симптомы?
– Клинический… мудак.
Она смеется.
– Абьюзер.
Она делает страдальческую рожицу.
– Грубиян, не уважающий чужие чувства.
Она в ужасе прижимает руки к губам.
– Ревнивец!
– Ну-у, это была последняя капля. – И она, притворно обидевшись, разворачивается только для того, чтобы я, как в кино, развернул ее обратно, встав с парапета.
Я мог бы ее сейчас обнять, но она просто прижимается грудью к моей груди и смотрит в глаза. Наши пальцы переплетены, но вторая моя рука безучастно висит вдоль тела, я не могу себе позволить большего.
– Ты не плохой, ты просто любить не умеешь нормально. Не хватает тебе полумер, Егор Колчин. И немного крестражей, чтобы некогда было ревновать. И преследовать. И обижать. Ревность – это же страх, что ты останешься один. Ты этого боишься?
– Больше всего на свете.
– Но сейчас же ты один?
– Абсолютно.
– Тогда в чем смысл? Тебя вылечили?
– Не уверен.
– Ты просто ни в кого не влюблен и все прошло?
– Влюблен.
– Мне кажется, что у тебя уже нет никаких проблем. А теперь я куплю тебе подарок!
– Что?
Гелла не спрашивает, она тащит меня за собой, и уже через пару минут я понимаю, что мы держимся за руки, а перед нами сидит на низкой табуретке бабулька, обложившись книгами, пластинками и всяким хламом на продажу.
– Здравствуйте, – говорит Гелла, бабулька кивает и достает блокнотик с ручкой. – Так, что тут у вас… как тебе идея книги почитать?
– Не уверен.
– Музыка лучше? Тут куча пластинок. Так, может быть, «Норд-Ост»? Это по «Двум капитанам», я не смотрела, но слушала. Иван Ожогин – мой тайный краш, не спрашивай. Так… о, «Граф Монте-Кристо»? Это, правда, книга. Точно читать не будешь? Вообще я тоже не то чтобы любитель…
Она копается в хламе и откладывает книгу за книгой в стопку для покупки, хотя только что сказала, что не особенно любит читать. Бабуля пишет цены своим ровным, почти каллиграфическим почерком, а Гелла поглядывает в блокнотик.
– Вау! Откуда у вас U2?
Бабуля улыбается и поджимает губы. Конечно, она не ответит, да, может, и не знает, что Гелла имеет в виду. Эти пластинки могли принадлежать ее сыну или внуку.
– Мне вот это! – И заглядывает в блокнот. – Ого, а вы знаете цену этой штуке.
– Давай я…
– Нет, это подарок! – восклицает Гелла. – Ты потащишь книги. Так, сдачи не нужно, и я непременно вернусь.
Я, конечно, понятия не имею, кто такие U2 и почему меня должна впечатлить пластинка с ребенком на обложке и надписью «War».
– Обещай, что послушаешь.
– Зачем ты это делаешь?
– Ну… я ищу твой крестраж, очевидно же.
– А если это не музыка? Мы будем пробовать что-то еще?
– Да. Считай, что это мой проект.
– Твой Алеша ревновать не будет?
– Ревность непродуктивна, не стоит никого ни к кому ревновать.
– А если ты в меня влюбишься и от него уйдешь?
Гелла тормозит и задумывается, кажется, на целую минуту, не меньше.
– Нет, не думаю.
– Почему? Я недостаточно для этого хорош?
– Ты… я не задумывалась о том, насколько ты вообще можешь быть хорош, просто зачем мне влюбляться в тебя?
– Мы очень разные! Ты не видишь смысла жизни в музыке!
– Нет.
– У тебя когда-либо были хобби?
– Нет. Ну, кроме тетриса.
– О, а может, ты любишь экстрим? Американские горки?
– Быстрая езда?
– Ну это я, пожалуй, люблю, только нельзя гонять по городу.
– Гоняй на специальной трассе.
