— Я не обязана Вам ничего объяснять! — договаривает и прыскает со смеху, не в силах удержать серьезную мину. Вместе с ней покатываюсь и я.
— Смех — это, конечно, хорошо, но не в таком количестве, — хватаюсь рукой за живот, сдерживая хохот.
Острыми иголками пронзает насквозь, и я осторожно выдыхаю.
— Уф, хорошо мы посмеялись.
— Там еще вторая часть есть.
— Катя-я, не напоминай, — прошу, постанывая. — А то я сейчас опять… ой-ё-ё-ёй. Фууух, так, на сегодня хватит.
Катя отворачивается, зажимая нос рукой и резко повернувшись, выбегает из палаты.
— Ты куда?
— Я сейчас, — пищит, едва сдерживаясь, чтоб не засмеяться в голос.
— Анна Константиновна, стол накрыт. Артемий Владленович ждет Вас на ужин, — выдергивает из воспоминаний женский голос.
Аня. Сейчас
Погруженная в свои мысли, машинально уплетаю ужин. Отхлебываю сок… Что-то не то…
Яблочный. Черт!
Картинки всплывают перед глазами, сознание мимолетно переносится на два года назад.
…У тебя во рту двое суток маковой росинки не было, а на еду не кидаешься, как собака голодная. Похвально…
…Перебинтовывать тебя буду, а ты о чем подумала?..
Судорожно отставляю стакан.
— Ань, ты чего?
— А?.. я… я н-ничего.
…Одни проблемы от тебя…
…ТЫ! СТАНЕШЬ! МОЕЙ!..
Вздрагиваю. Трясу головой. Сглатываю нервно.
Его голос продолжает пульсировать в ушах.
— Анют? — цепкие пальцы хватают ладонь. Я вскидываю голову, выворачиваясь резче, чем мы оба ожидали. — Что случилось? Ты побледнела, — обеспокоенно.
— Все хорошо, правда. Честно. Спасибо, все вкусно. Очень, — тараторю какой-то бред. — Я… пойду, ладно?..
Артем смотрит обескураженно. Кивает, и это служит последним щелчком. Вскакиваю, едва не опрокидывая стул, и дергаюсь к двери.
Спокойствия ни к черту. Нервные движения выдают состояние, которое я из последних сил стараюсь скрыть. Ключевое слово — стараюсь, потому что, оказавшись за дверью, срываюсь на бег.
Слезы слетают с щек, дыхание рвется на лоскуты, губы сводит истерической судорогой.
Плюхаюсь на колени, зарываюсь лицом в ладони и кричу. Просто ору. Беззвучно…
Кусаю пальцы, заламываю руки, щипаю… По коже расплываются синяки расплываются, только тело не откликается болью. Не чувствую. Ничего не чувствую…
Протяжный вой вырывается из груди, и я сильнее закусываю кулак.
Что за чертовщина?! Это просто сок! Самый обычный, такой же как апельсиновый, мой любимый, или, не знаю, клубничный! Ведь бывает клубничный сок?..
Тело колошматит, будто температура под сорок. Я тихонько поскуливаю, искусав руки до фиолетовых разводов. Крупные слезы обжигают щеки, стекают до подбородка.
Облокачиваюсь на сосновый ствол. Устало запрокидываю голову. И начинаю рассуждать вслух. Помогает успокоиться.
Это просто яблочный сок. Самый обычный…
Нет. Надоело. Хватит врать самой себе! Я никогда об этом не забуду, как бы ни пыталась…
Вот, говорят, жизнь — боль, обида, предательство. Нет. Жизнь — это ложь. Одна. Большая. Ложь. Мы врем. Постоянно. Окружающим, что у нас все хорошо, врагам, что их не боимся, СЕБЕ, усиленно пытаясь принять за истину то, что хотим за нее принимать. Врем, что приняли.
А просто хочется быть собой. Без этой фальшивой натянутой улыбки. Отвечать так, как есть на самом деле.
— У тебя все хорошо?
— Нет.
— Ты его боишься?
— Да. Да, вашу дивизию, ДА!!! — вырывается крик.
Воровато оглядываюсь. Никого. Надеюсь, меня никто не слышит…
Разговариваю сама с собой. Первый признак. Лежу сейчас и тихонечко схожу с ума. Хотя… нет. Уже сошла.
Надо же… всегда было интересно, как чувствуют себя сумасшедшие. Оказывается, никак. Обыкновенно. И так необычно понимать, что ты уже в их числе…
Не думала, что буду завидовать тем, кто в психушке. Они попались, их уже признали чокнутыми, и им не нужно притворяться, что все в порядке. А я могу такой быть только наедине с собой, когда никто не слышит…
А свидетели этому звезды… деревья… Все и… никто. Только мама.
Мамочка… зачем я вернулась? Была бы сейчас с тобой, и… все было бы хорошо.
Говорят, время лечит. Ни фига оно не лечит! Лишь накладывает марлевые повязки, которые врастают в кожу, в незарубцевавшиеся раны. Которые срывает при любом неосторожном слове, освежающем воспоминания. Срывает и бьет по больному месту, раня его. Еще и еще!
Как хорошо, что никто сейчас не слышит этот бред… Кому нужен человек, который несет такую ахинею?..
— Мне, — вздрагиваю от чужого голоса.
Артем
— Кому нужен человек, который несет такую ахинею?.. — спрашивает в пустоту, и очередная слезинка скатывается по щечке.
— Мне, — говорю нарочито громко, выходя из «убежища».
Не смогу спокойно смотреть в глаза, не смогу терпеть этот выворачивающий наизнанку взгляд и делать вид, что не был здесь!
Чувствую себя предателем, что отправился за ней… подслушивать в какой-то мере. Только ненормально то, что человек ни с того ни с сего срывается и сКрывается… во тьме ночной, блин! Что-то произошло… а что — я спросить не успел.
Присаживаюссь рядом.
— Я так резко убежала… прости, — виновато прикрывает веки. Закрывает лицо ладонями. Вся трясется, захлебывается в рыданиях. Усиленно продолжая сдерживать их.
— Я тебя чем-то обидел? — спрашиваю осторожно.
