— Похудел, как кощей. И весь покусанный, покарябанный. Мне говорят — они сами себя кусают. А мой себя никогда не кусал. Мой всех обнимает только. Может, они его кусают за это? Он очень изменился. Везде включает свет. Боится воды — а раньше любил купаться, из ванны не достанешь его. И плакать перестал, больше не плачет. Как я узнаю, что там с ним? Он не разговаривает у меня.
Я еду в Разночиновку. Это село в 35 километрах от Астрахани, вместо дороги месиво из застывшей, обожженной солнцем глины. Здесь живут русские, казахи, турки-месхетинцы, много смешанных браков. Есть животноводческий кооператив — но совсем маленький. Поэтому в селе в каждой семье кто-то работает в интернате. Интернат кормит все село.
Обсуждать интернат со мной местные не хотят — «работа как работа, зарплата только маленькая». Говорят — «наш интернат закрыть хотят, потому что наша земля им нравится, берег Волги же, вон сколько турбаз вокруг, льют грязь на нас». «Андреевна, директор наша, детям как мать родная. А как их кормят — мы дома так не готовим, как их кормят. Бить их? Вы с ума сошли, у кого рука-то поднимется на больных?»
Дальше я должна была идти на кладбище. Я уверена, что я была на кладбище, — но я не помню. На месте кладбища с детскими могилами — горячее белое пятно.
Интернат — это длинное здание на берегу Волги. Солнце отвесно лупит пустой двор, ни тени, ни одного ребенка на улице. Забор низкий, прозрачный. Прохожу в калитку, лишь бы не выгнали, улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь.
Директор Валентина Андреевна Уразалиева говорит: «Я проработала здесь тридцать четыре года. Первая санитарка тут была моя мама. Брат строил корпуса. Сестра на кухне работала. Вся семья моя служила интернату».
— В советское время была четкая граница между обучаемыми и необучаемыми. Не было требований прямо всех учить. Вопрос реабилитации сейчас шире стоит. У нас свыше ста человек адаптированы к труду. Старшие работают: подметать, убирать. Самостоятельно одеваться, разуваться, кровать заправлять умеет большинство. Дети все тяжелые — от легкой умственной отсталости до глубокой. Значительная часть имеет ДЦП. Пятьдесят человек — отделение интенсивного медицинского ухода, это лежачие дети. Сейчас я вам покажу.
В комнате — пятнадцать металлических кроватей с высокими бортиками, разноцветные, стоят одна к одной. На них лежат, сидят дети. Огромные или слишком маленькие головы, искаженные лица, невероятно худые тела. Директор смотрит на меня, я смотрю на детей. Что я могу понять? «Почему они худые?» — спрашиваю. «От заболевания. Мышцы атрофируются, — говорит нянечка за спиной директора. — Мы их кормим хорошо». «Вы знаете, какие диагнозы? — говорит директор. — Ужас, а не диагнозы. От диагнозов они и умирают». «Сейчас идет проверка», — говорю. «А она все подтвердит, вы не сомневайтесь. Дети эти очень больные. Вот мы в больницу недавно ребенка возили. Так там прямо удивились, что с таким поражением ЦНС и ДЦП ребенок так ухожен».
— Волонтеров мы к нам больше не пускаем. Волонтеры к нам пришли сами. Предложили сотрудничество. Мы показали обстановку в детском доме. Они прислали памперсы, своих шефов, буквари. Начали выуживать какую-то из детей информацию. Раздали им мобильники. Провоцирующие вопросы задавали…
— Какие?
— Ну, «вас бьют?». Это же больные дети, они чего только не скажут. А волонтеры принимают все их рассказы за чистую монету. Верят им, понимаете? И если мы раньше разрешали им беседовать наедине, то потом только с обслуживающим персоналом. Потому что персонал знает, чем характеризуется диагноз, как ведут себя дети в подобных ситуациях. И когда прокуратура сейчас приезжала, я на всех разговорах присутствовала. Я же официально опекун им, должна присутствовать на всех разговорах.
— А можно я поговорю с детьми?
— Можно, — говорит директор. — Настю приведите.
Воспитательница заводит Настю в кабинет. У девочки широко открыты глаза, текут крупные слезы. Она не всхлипывает, не утирается рукой. Ей больно? Страшно?
— Почему ты плачешь?
Настя смотрит на меня в упор и улыбается во весь рот.
Что спросить? Спрашивать ли?
— Тебе нравится жить здесь?
Настя поднимает большой палец кверху. Начинает быстро говорить руками. Я немного знаю жестовый, но не понимаю ни слова. Директор пытается обнять Настю, та вырывается, отходит в сторону, замирает.
— Уводите, — кивает директор воспитательнице. — Вот вы сами видите. Семнадцать лет девочке. Душевнобольной ребенок. Хорошо, когда беда семью обошла, что у большинства семей такого не произошло. Но важно помнить, что беда находится рядом! И основной костяк персонала это понимает. Дети ухоженные, у нас комфортно, красиво, уютно. Я так считаю — надо работать так, чтобы, уходя в ту жизнь, ты знала, что сделала для этих детей все.
Дальше она показывает вышивки — «дети все сами шьют». Показывает огород — «у нас богатая территория, и к столу, и к блюду идет петрушка, укропчик, салат».
Я думаю только о том, почему в интернате так тихо, здесь же двести детей, где эти дети, почему я не слышу их.
— Что будет дальше с этими детьми?
— Ну как что? ПНИ[37].
— Что такое ПНИ?
