— Это тоже интернат, только для взрослых. Такие люди сами жить не могут.
Я еду в ПНИ. От волонтеров я знаю имя и фамилию девушки, которую только что перевели туда из Разночиновки. Ее зовут Света.
Я захожу в интернат и чувствую запах. Только спустя много лет я смогу понять, чем там пахло. Я не успеваю сделать и шага. Ко мне быстро подходит дежурная — крупная женщина в халате. «Вы к кому?» Я называю имя Светы. «Все встречи — только в беседке, беседка справа, подождите там». Она ждет, когда я выйду на улицу.
Свету выводит другая женщина. Я боюсь, что придется объяснять, кто я, но Света делает вид, что мы знакомы, — подходит, берет за руку. Когда санитарка уходит, она говорит: «Ты кто?»
Я представляюсь. Спрашиваю про Разночиновку.
— Ну били, да, мальчишек в основном. Была одна девочка — ее в наказание дежурные облили кипятком, она умерла. Но это давно было, до меня.
— Как ее звали?
— Я не знаю. А ты будешь ко мне приходить в гости? Ты принесла еды?
— Ты голодная?
— Я бы хотела кофе и конфет.
Из интерната выходят молодые ребята, человек двадцать. Они странно одеты, одежда кажется на них чужой. Половина из них бегут к беседке, облепляют ее, садятся рядом. Каждый хочет познакомиться. Света меняет тему — рассказывает, какие замечательные мастерские есть в интернате, что можно выпиливать из дерева или рисовать, а еще она участвовала в концерте.
Женщина в халате наблюдает за нами от крыльца.
Света придвигается ко мне и говорит:
— Деревенские с девочками спят. Некоторым аборты делают. Некоторых стерилизуют.
— Что?
— Операция такая. Чтобы детей не было. Ты будешь про это писать?
— Да.
— А как ты докажешь?
Я не знаю, как это докажу.
Света записывает мой номер телефона, уходит в здание, и женщина в халате уходит за ней.
Прокурорская проверка показала, что все дети в Разночиновском интернате умерли из-за своих основных заболеваний и были захоронены по всем правилам. Других нарушений не нашли.
Я не написала текст.
Директор Валентина Андреевна Уразалиева мирно ушла на пенсию. Но через два года на нее завели уголовное дело. Выяснилось, что деревенский житель похитил и изнасиловал шестилетнюю воспитанницу интерната — а директор это скрыла. Она запретила подчиненным вызывать врачей. Но девочка выжила. У девочки была мама — и мама узнала правду. Был суд. Директору дали четыре года условно. Еще ей запретили на два года занимать должности, связанные с воспитанием детей.
Новый директор построил вокруг Разночиновского интерната трехметровый сплошной забор.
30 апреля 2021 года
Подходишь к забору и упираешься в забор. Он два с половиной метра высотой. Снаружи он покрашен в веселый голубой, с желтыми ромбами. Масляная холодная шершавая краска. У проходной выставлены бетонные емкости, летом там растут цветы.
Изнутри забор серый. Но это мы узнаем потом.
Снаружи к забору подступают серые многоэтажки. Там горят окна. Разноцветные занавески, движущиеся тени за ними. Ездят машины и автобусы. Светится стекляшка магазина.
Перед забором — широкий и глубокий ров с талой водой. Никто не помнит, давно ли тут этот ров, случаен ли он, но ров функционален, засыпать его не планируют.
Из-за забора высовываются березовые ветки. Они уже поменяли цвет, весна. Дальше — темнота, белые стволы.
Здание стоит в темноте, в глубине. Оно построено буквой Н. В нем три этажа.
Оно напоминает школу или чиновничью контору, какие бывают в маленьких городах.
Город N — немаленький, крупный. Но район, где расположено здание, отдаленный, промышленный, немножко как отдельный город. Те, кто работают в здании, обычно живут неподалеку, здесь же.
Если зайти за здание (заходить можно не всем), видишь еще несколько построек. Прачечная, котельная. В какой-то момент упираешься в металлические листы. За ними прячется пруд. Раньше к пруду можно было ходить — не всем, некоторым, но с тех пор, как в пруду утопилась девушка, пруд стал запретным, невозможным.
Впрочем, и березовые ветки видят не все.
Диаметр мира здесь определяется тем, как видят тебя другие.
Это — ПНИ, психоневрологический интернат. Здесь живут люди с психическими и неврологическими диагнозами, от которых отказались близкие.
Люди здесь живут до самой смерти, и на столе каждой медсестры лежит памятка «Действия в случае смерти проживающего».
Мы будем здесь две недели, мы гости, мы сможем уйти.
Нам выдают ключ — пластиковую ручку с четырехгранным металлическим стержнем. Им можно открывать двери и окна. Можно ходить между отделениями. Каждое крыло просматривается камерами и имеет букву и номер. 3-А, 2-Д, 1-Г, 3-ВГ. Ручки — главный символ власти здесь.
Первое, что ты чувствуешь, это запах. Он разный. Пища, моча, масло и хлорка, человеческий пот.
Здесь живут 436 человек. Лишь 42 из них — дееспособные, остальные дееспособности лишены. Людей зовут «проживающие» или «клиенты». Есть еще аббревиатура ПСУ — получатели социальных услуг. Их имена написаны на комнатах. Персонал к ним обращается на «ты». Между собой их обозначают по фамилии.
Сотрудников нужно называть на «вы» и по имени-отчеству.
