Вера — врач-неонатолог. Рассказывает, что в Разночиновку впервые попала девять лет назад. Поехала вместе с итальянкой, которая не успела собрать документы на усыновление, и ребенка перевели в Разночиновку. «Он умер в ту же ночь. Ей так радостно сообщили… Нянечки повели нас на экскурсию. Суббота, начальства не было, да и непуганые они тогда еще были. Палаты для лежачих. Дети лежат на полу, на клеенках. Некоторые привязаны к кроватям, за ноги. Нянечки говорят: «Чтобы не убегали». Но они же лежачие, нет?»
Тогда Вера впервые увидела Мишу. Он был привязан капроновым чулком к кровати и грыз руки. Надю и Рому Вера усыновила заодно с Мишей — «про них нянечки говорили, что не понимают, зачем они здесь, нормальные совсем дети».
«Сначала было совсем тяжело. Дети говорили на смеси мата и жестовой речи. Учиться не хотели, кричали: «Мы дебилы, нам не нужно!» Руку поднимаешь, чтоб погладить, — закрываются руками, ждут удара. Воспитаны в жестокости. Мишка тогда не ходил, только ползал. Я попросила отвести его на кухню. И Ромка стал его ногами в живот пинать, выпинывать из комнаты. Я Ромку хватаю, кричу: так нельзя! Такое изумление в глазах!»
Вера говорит, еще и еще — что в волонтерство ее привел польский священник, что в отделении больницы, где Вера работала, младенцы умирали без правильных питательных смесей, что она собиралась взять восьмого ребенка из Разночиновки, но органы опеки ей отказали, что в детдоме ее Мишу кололи аминазином и она писала в прокуратуру, но прокуратура сказала, что аминазином снимали эпилептические приступы. «Аминазин эпилепсию не снимает. Аминазином их колют, чтоб они лежали тихонечко, только по этой причине». Моя ручка закончилась, я достаю следующую, продолжаю писать. Дети смотрят «Гарри Поттера», я думаю — не может быть правдой все, что она говорит, как-то слишком дико, много драмы, с другой стороны, она врач, врачи надежные, но она уже не работает врачом, она мама семерых приемных детей-инвалидов, нормальный человек такое на себя не взвалит. Может быть, что она мстит интернату за того, восьмого, которого ей не отдали? Все может быть.
Я говорю с Надей. Наде семнадцать, она оканчивает девятый класс. Учиться она начала в одиннадцать, после того, как Вера забрала ее в семью. Диагноз «умственная отсталость»[36] ей сняли.
Надя рассказывает про интернат. Распорядок дня был простой — утром «одевались, строились, завтракали», потом детей помещали в «игралку» — в игровую комнату. Обычно целый день «в игралке», но иногда детей выводили гулять. «Во дворе беседка большая, там и сидели». «Я неграмотная была. Зато нас учили вышивать». Рассказывает, как нянечка ударила ее по лицу за то, что она принесла в интернат котенка. «Ну, еще бьют, когда в трусы сделаешь… Еще если подумают на воровство — воспитательница одна кричала на меня «ты отняла мою ручку» и на пол толкнула… Если нападешь на воспитателя, таблетки давали, к кровати привязывали, и целый день спишь. Но я не нападала. Опасно. Ближе к вечеру воспитатели часто пьяные уже…»
Рассказывает: «Однажды свет выключили, а мы еще лечь не успели. А нянечка торопилась, у них там баян был, праздновали. Так она берет палку и махает. Мне по голове и по пальцам попала. Но она не виновата! Она же не видела, кого бьет, — свет выключен был. Может, она просто себе дорогу прокладывала».
— Мне участковый психиатр говорит: они же не нормальные, — Вера снова садится рядом. — Говорит: вы возьмите домашнего ребенка и поставьте рядом с ними, и сразу видно. А я говорю: вы возьмите домашнего и на девять лет отправьте в Разночиновку, а потом поглядим.
Вера сажает детей в «газель», и мы едем на Волгу. Дети бегут купаться. Маша плещется в воде у самого берега. Я вспоминаю: когда Вера взяла Машу домой, выяснилось — у девочки короткая уздечка языка, ей тяжело говорить. «Вот ее и записали в умственно отсталые. Вообще фактор случайности в судьбе этих детей — определяющий». Вот может быть такое? Я сижу на берегу и думаю, думаю. Потом оказалось, что я обгорела. Меня знобит и тошнит, кожа красная, не дотронуться.
Как я нашла Светлану, я не помню. Светлана сама отдала своего сына в Разночиновку. «От безысходности. Только от безысходности. Все сломано, все ломает. Трюмо вот это три раза на себя ронял. На балкон старается выбежать…» Мы ходим по раздолбанной квартире, и Светлана объясняет, как она возила сына на реабилитацию в соседний город и как по ночам вела бухгалтерию парикмахерской, чтобы днем следить за ребенком. Она хочет сказать: я хорошая мама, я не виновата. Никакой помощи семьям с такими детьми в России нет. Когда Светлана обходила врачей, ей говорили — ребенок неизлечим, сдавайте его в интернат.
В Разночиновке ей объяснили, что поместить ребенка в интернат можно, только если отказаться от родительских прав. «Поэтому я ему юридически никто сейчас», — говорит Светлана. Навещает его. Рассказывает:
