Небольшая давка в гардеробной. Курток столько же, сколько женщин, но не все из них исправны: где-то сломана молния, где-то нет пуговиц. Есть только одна куртка большого размера, а больших женщин три, в итоге одна вырывает куртку и уходит, остальные натягивают плащи и надеются, что медсестра не заметит и выпустит. Шапок тоже не хватает, и кто-то кутается в платок.
Все вещи с изнанки подписаны белым — ОО1, это номер нашего отделения.
Олеся выбирает между белыми нарядными сапогами и черными удобными. Решает — белые нарядные.
Ручкой-ключом открывают дверь на лестницу. Лестница ведет в «садик» — прогулочный дворик, замкнутый между ножками корпусов и перемычкой. Выход из дворика загорожен решеткой, закрыт на замок. Две беседки — одна курящая — и восемь берез. Сто двадцать четыре шага по периметру. Дворик наполовину покрыт льдом, наполовину залит водой. Скользко. Бабушки сразу направляются в беседку подальше и садятся, вытянув толстые ноги.
Кто-то решается ходить кругом.
Мы идем в курящую беседку — мы богатые. Из корпуса выходят мужчины. Женя не выходит, и Олеся в ярости. Обращается к Юре:
— Ты ему скажи — я с ним расстаюсь. Кофе дала ему! Чего, пьет кофе с мужиками? Дрочит, что ли? Думала, он воздухом подышит. Мне лично уже надоело через решетку на мир смотреть. Что он думает — я у него сигареты просить буду? А у меня свои есть! Сигарет пожалел, сигареты дороже, чем я. Вот Настя сказала: всем апрель — никому не верь.
Юра кивает и целует Марину. У Марины свинцовые волосы до плеч и красные щеки. Голоса ей говорили, что ее будут кормить, а она будет рожать и рожать. Голоса говорили ей, что вместо молока из ее грудей будет литься йогурт и сгущенка.
Юра засовывает руку ей между ног. Марина говорит:
— Давай лучше покурим.
Юра кивает и достает две сигареты — себе и ей. Я думаю, что у мужчин здесь, как и во внешнем мире, больше финансовых возможностей.
Смеюсь, и Олеся говорит: нельзя смеяться, если никто ничего не сказал, кончишь как мы.
Юра мнет Маринину грудь, Марина смущенно охает.
— Чуть ли не ебутся, — говорит Олеся. — А летом он тебя будет раздевать и ебать.
Марина и Юра целуются. Женщина сбоку уточняет, видела ли я драку из-за курток, и говорит, что куртки на складе есть, «но их жалеют на нас». «Зато перед вашим приездом раздали костюмы спортивные новые, а некоторым и платья достались».
Рядом одна старуха пытается занять сигарету у другой: «Я тебе отдам. Христом клянусь, отдам к ужину, выручи».
— Мы с Женей одиннадцатый год вместе, — говорит Олеся. — У нас и секс был, он ко мне проскальзывал в палату общего наблюдения. Он цыган, цыган настоящий! Цыганский язык знает, шпарит только так. Слушай: ту миро девел — ты мой бог. Ту миро рап — ты моя кровь. Нос — наг. Глаза — ягха. У меня склонность к языкам!
Каждая скамейка занята парочками. Те, кому не хватило места, гуляют по кругу, поскальзываясь на льду. Есть выбор: гулять по часовой или против часовой.
— Ладно, не говори, что расстаемся. Юр, слышишь? Скажи: Олеся обиделась, что он не вышел погулять. Я его крабовыми палочками с майонезом накормить хотела еще, Настя б насыпала майонезу. Думаешь, у меня нету сигарет? В сигаретах не нуждаюсь пока. Я ему и кофе дала, и колбасы дала, и чайку дала. С мужиками, наверное, празднует. А может, артрит. Может, обострение в связи с такой погодой?
Орут от двери — прогулка закончена. Пятьдесят минут внешнего мира истекли. Топаем по лестнице. Мужчина целует женщину — уже в отделении, и санитарка отталкивает мужчину, и он торопится уйти.
По телевизору показывают, как сумасшедший прижимает нож к горлу женщины, бабушки ржут. Реклама. Кофемашины. Красивые люди. Бижутерия. Новости.
Колченогая Катя (инженер на радиозаводе, шизофрения, 26 лет в интернате, пыталась покончить с собой, но только сломала ноги и лишилась дееспособности) спрашивает: «Лен, когда Путин говорит, он на всех смотрит? Мне кажется, только на меня. Это по болезни? Или может быть по-настоящему?»
Нас выпускают на обед. Олеся дожидается Женю. Спрашивает грозно:
— Чего, перепил кофе моего?
— Кефир давали холодный вчера. Горло. Прости меня, любимая, — говорит Женя. У него золотые зубы, и он совсем не похож на цыгана.
Обед. На обед — теплый суп, печенка, салат и макароны. Печеночное месиво, листики капусты и макаронины свалены в одну тарелку. Ковыряюсь под осуждающим взглядом главврача. Люди едят быстро, буквально заталкивают в себя еду. Потом я понимаю причину такой спешки: внизу есть бесплатный таксофон, к таксофону короткая нервная очередь. Звонить отсюда можно только на городские. Выходящие санитары загоняют непозвонивших обратно в отделение — пора запирать двери.
Полы моются во второй раз, сиделка в ярости работает шваброй. Ей придется мыть и в третий раз, на ночь.
Люба торопится кормить Розу, но из другой палаты доносится жалобное «Любочка». Лежачая старуха просит поменять памперс.
— Ой блядь, сука, накормлю говном, — приговаривает Люба, засовывая старухе руку между ног. — Где он мокрый? Он не протек даже.
