На лежачих положено три памперса в день. «Если сильно мокро, меняю, или когда серут, меняю. И один раз вечером, после ужина, меняю. Они глупые, не говорят обычно. Проверять надо — утром, вечером и в обед. А она сухая, чего врет? Даже если и пописала, можно и еще пописать в него».
Девчонки потихоньку собираются на праздничный кофе у Олеси. Не все: избранный, отобранный круг, шесть человек. Есть проблема — ушла медсестра, закрыв раздаток с кипятком. Поэтому горячая вода наливается из-под крана.
— Мне тоже открой конфету, Олесенька?
Наводят кофе. Женщины пьют маленькими глоточками — одна кружка на двоих. Кружки одинаковые, их помечают наклейками от фруктов. В очередь берут чипсины из открытого пакета. Торта уже не осталось.
— Маленько чего-то грустно на душе от прожитых лет, — произносит Олеся. Но женщины сосредоточены на еде.
— Вот гранат — камень Весов, — продолжает Олеся. — А у меня самый лучший камень. Бриллиант, алмаз или горный хрусталь.
— Какой кофе душистый, ароматный, даже что в холодной воде, — откликается одна из женщин.
— Так это почти триста рублей стоит — «Черная карта»! Я такую банку пила, — говорит вторая.
— А вот знаете, что бывает? — говорит Олеся. — Мороженое «Гляссе Анжелика». Кофе, а сверху мороженое и взбитые сливки. В «Лабиринте» была сколько раз. Там кабинки отдельные, с мороженым. Приду, кофе закажу с коньяком. С бальзамом и сигаретку закурю. Музыка тихая играет.
— Таблетки пошли принимать! — кричат из коридора. Женщины разом поднимаются и выходят.
— День рождения — грустный праздник, — говорит Олеся. — Вот и все.
После таблеток раздаются еще две сигареты, и женщины бегут на балкон. Утреннего напряжения больше нет, и старухам оставляют покурить несколько затяжек.
Обсуждаются самоубийства и способы самоубийств. Убить себя наверняка в условиях интерната — задача не из простых.
По телевизору показывают Муз-ТВ — парень-альпинист обрезает веревку и падает в красиво прорисованную долину.
Крик несется от туалета. К туалету спешит медсестра, но не успевает — выходит довольная Настя, а за ней выскакивает худенькая женщина, которую утром гоняла санитарка.
— Так это Парамонова, — выдыхает медсестра. — Парамонова! Сейчас я тебя врачу показывать буду!
— Завизжала, как будто режут, — смеются старухи.
Настя смеется, вокруг нее — кружок из девочек.
— Я в туалете сидела. Эта мне перед лицом начала руками крутить. Вот и ебнула ее! Она еще днем ко мне подходила. Я тебя когда-нибудь урою, эй! — говорит Настя.
— Начала меня бить по лицу! — говорит Парамонова медсестре и плачет.
— Да ты всех провоцируешь! И никто тебя не бил, — отвечает медсестра, хотя хвалящуюся Настю слышно на весь коридор.
— Черные вороны заклевали белую! — говорит Парамонова и взмахивает руками.
— Иди-ка к себе! — говорит медсестра и уходит.
Возвращается с другой медсестрой, у той в руке шприц. Парамоновой собираются «ставить укол», так как она «возбуждена». У каждой в листе назначения указано, что колоть при возбуждении. Парамоновой будут колоть аминазин.
— Это витамины, — говорит медсестра.
— Я не буду делать укол, я уйду!
— По назначению врача, — говорит медсестра. — От твоего основного заболевания.
— У меня нет заболевания! — говорит Парамонова и выскакивает из палаты. Забегает в туалет.
— Позови санитара, — говорит медсестра сиделке. Та кивает.
Санитар — здоровый детина — встает перед дверью туалета и косится на меня. «Я ж не пойду в туалет за ней».
— Да не будет она вечно там сидеть. Подождем, — отвечает медсестра со шприцом и тоже встает у стены.
— И в столовой плохо вела. И Настю ударила, — говорит вторая. — Потом (она обращается ко мне) весна, обострение, а у нее при обострении начинается экзема. Ноги себе расчесывает.
— Тут же как детский сад. Терпения надо очень много. Не все выдерживают. Вот я вижу — вам жалко. А с ними надо построже.
Парамонова выходит из туалета. Оглядывает санитара и медсестер.
— Я сама пойду. Я сама пойду, — говорит.
Идет сама. За ней идет женщина со шприцом. Санитар остается стоять в дверях.
Когда я заглядываю в палату, Парамонова лежит, укрывшись одеялом, лицом к стене. Она не шевелится.
По телевизору показывают новости из внешнего мира. На ужин картофельно-морковное пюре и рыбная запеканка.
Я захожу в свою палату, но не остаюсь одна. Ко мне по одной заходят женщины — звонить своим близким. Им страшно — звонить с чужих телефонов запрещено. Набирают номера с истертых бумажек. Желают здоровья. Ахают на их беды. У Любы брат оказывается в больнице, и Люба плачет в трубку: «Пусть он не умрет». Олеся уговаривает дочку, что та может тратить всю ее пенсию, если она ее заберет из интерната. Дочка говорит, что вначале ей нужно разобраться с работой и долгами.
«Пожалуйста, приди ко мне на Пасху с Сонечкой. Я тебя два года не видела», — просит Олеся.
Крохотная женщина пытается дозвониться (сбрасывают) и просит написать смс.
«Ваня, это мама, ответь».
«Я на работе. Не могу».
Все женщины уходят непойманными.
