Она встает и уходит. На нас со всех сторон смотрят. Представляю себе эту картину. Красавица, гордая и необыкновенная, что-то лепечет этому уроду, а он просто хамит и прогоняет ее.
И такие мысли еще приходят мне в голову. Наверное, я тоже в какой-то степени артист, если все время вижу себя со стороны.
Вот и снова разошлись. Я хожу по Останкинскому телецентру и все время встречаю ее. Она постоянно со своим усатым оператором. Абсолютно ясно, что он по уши в нее влюблен. Они вместе работают над сюжетами. Однажды я сидел в нижнем баре, пил свою метаксу, запивал кофе. Она сидела за соседним столиком, кося глазом в мою сторону. Мы едва поздоровались. Она сидит одна. Я сижу один. Вдруг вбегает этот ее оператор, подскакивает к ней, перепуган, извиняется за опоздание. Она очень не любит, когда к ней опаздывают. Садится. Она уже взяла ему кофе. Они что-то бурно обсуждают. Все как когда-то у нас. Только маленькая деталь: вместо меня – он. А я сижу за соседним столом. И не могу понять – люблю ли я ее. Почему-то в душе моей нет боли. Хотя, казалось бы, я должен страдать. Но поскольку все делается у меня на глазах, открыто, не так больно. А может, я уже достиг того болевого порога, когда дальше некуда. И надеяться не на что. Мне все время вспоминается история Манон Леско. Ах, как хочется сделать из этой истории мюзикл. Он будет самым современным мюзиклом. Потому что за сотни лет не изменилось ничего. Жива она – Манон Леско. И жив кавалер Де Грие. В том или ином виде. Хотя и она не Манон, и я не кавалер. Ой, не кавалер. У нее своя жизнь, у меня своя. Я уже ничего от нее не хочу и никакого зла ей не желаю.
Я понимаю, что этот оператор ей помогает. Он ей для чего-то нужен. Он там где-то по пути к ее дому живет. А если чего-то в нем не хватает, она дофантазирует. Он ее еще и домой отвозит. А я мавр, маврушка, который сделал свое дело и может отдыхать.
Однако проходит еще пара недель.
Я в плохом настроении, а оно у меня сейчас почти все время плохое, вхожу все в тот же нижний бар. В конце очереди стоит оператор, за ним Татьяна. Мы уже, кажется, и не здороваемся. Так, едва замечаем друг друга. Чужие люди. У них обоих какой-то удрученный вид. Я встаю последним за Татьяной. Вдруг этот оператор, он высокий, симпатичный парень, поворачивается ко мне и через ее голову спрашивает:
– А почему вы со мной не здороваетесь?
И тут я срываюсь:
– А вы кто – мой друг, знакомый, родственник? Я даже не знаю, как вас зовут.
– Сережа, – говорит он мне.
– Вася, – говорю я ему и замолкаю. Мне становится стыдно. С чего это я на него набросился? Что он сделал мне плохого? Он мне не нравится только лишь тем, что он рядом с ней. Но он же не виноват, что влюбился.
Я стою, весь в ярости, перевожу глаза на ее лицо и вижу, как по щеке ее бледной катится слеза. Одна, потом вторая.
– В чем дело? – не выдерживаю я.
– Помоги мне, – говорит она. – Мне так плохо.
– Пойдем, – говорю я ей, беру за руку, и мы уходим из бара. Надо было видеть лицо этого оператора. Нет, лучше не надо. Не надо было видеть этого лица.
Я и не оглядывался, ведь некоторое время назад я был в его положении. Мне даже жалко его стало.
Мы с Татьяной вышли из бара, сели за столик в соседнем буфете. Я сел напротив нее. Взял ее руки в свои. И началось.
– Они меня ненавидят. Они готовы меня сожрать. Они все делают мне назло. – Это о ее группе, где она работает уже в штате. С карьерой актрисы уже все закончено.
Я сижу, слушаю, держу ее руки в своих. Потом говорю, что она сама ведет себя неправильно, высокомерно. Она должна понимать, что она красивее окружающих ее женщин. И вызывает этим раздражение. Она не оставляет им шансов на успех у мужчин. Она должна вести себя скромно. Не тянуть одеяло на себя. Она здесь работает, а не ищет ухажеров. Если ее кто-то не любит, значит, она неправильно себя ведет. Надо разговаривать с людьми. Она тебя терпеть не может, а ты сделай для нее что-то хорошее. Похвали ее платье, прическу, ну и так далее.
Я говорю, глажу ее руки. И вижу, как на щеках ее выступает румянец, слезы давно высохли, глаза ожили. Лицо ее становится снова родным и близким.
– Спасибо тебе, – говорит она, совсем уже успокоившись.
– Теперь это твой парень? – спрашиваю я.
– Нет, мы просто с ним работаем.
– У тебя с ним любовь?
– Какая любовь, о чем ты говоришь? Один раз целовались в машине, вот и вся любовь.
У меня такое ощущение, что для нее поцелуй ничего не значит, что-то вроде рукопожатия. Впрочем, сейчас это не только у нее.
– Я так понимаю, что он должен тебе в чем-то помогать?
– Я тоже так вначале думала, а теперь вижу, что никакого веса у нас в компании он не имеет.
Бедный парень – попал хуже меня.
– Зачем же все это нужно?
– Работаем вместе – вот и все.
– А где же наш красавец-артист?
– Я его почти совсем не вижу. Только когда кто-нибудь из его друзей зовет в театр на премьеру, вот тогда и встречаю.
– Бьется ретивое?
– Ни капли, другая жизнь.
– Ладно, – говорю я, – иди к своему оператору, а то неудобно.
– Спасибо тебе, – опять благодарит она и, уходя, добавляет: – Я по тебе скучаю.
– Я по тебе тоже, – вырывается у меня.