– Ну что ж, про кофе, так про кофе. Кофе «Якобс-аромат» – лучшее начало дня. – После чего он опрокинул стакан в рот.
Мы пошли в зал, стали усаживаться. Сосед дыхнул на англичанина. Англичанин сказал:
– Эскьюз ми, – и помахал рукой, дескать, амбрэ.
Сосед сказал:
– Я ж тебе говорил, кислотно-щелочной баланс нарушается, блин.
– Блин, блин, – радостно согласился англичанин, – блин, икра, водка, – вспомнил он все, что знал по-русски.
– Соображать начал, – сказал сосед и добавил: – Эскьюз ми.
Англичанин тут же ответил:
– Эвритайм, блин.
В это время Ромео на глазах у всех вынул яд. По лицу соседа я понял, что он попытается предотвратить неизбежное, но не успел я ничего сказать, как мой сосед встал и заорал на весь зал:
– Не пей, козленочком станешь!
Зал замер, а потом разразился хохотом. У Ромео затряслись руки, и он едва не пронес яд мимо рта. Джульетта стала делать фуэте, наполовину сделала, упала и досрочно закололась.
– Жалко девку, – сказал сосед, – с ней бы еще жить да жить.
Подошла сотрудница театра и сказала:
– Покиньте зал, иначе я вызову милицию!
– Ага, – сказал сосед, – они там людей мочат, а милицию ко мне.
Монтекки и Капулетти пожали друг другу руки, навстречу нам по проходу двигалась охрана. Мы с соседом кинулись к выходу. На улице я спросил его:
– А зачем вы вообще пошли в Большой театр?
– Да от братвы прятался, ведь они меня где хочешь найдут, но только не в театре.
Она и ходит как-то не так. Походка у нее какая-то утиная. Но мне же с ней не в балете танец маленьких индюков исполнять. А так, по комнате, пусть себе переваливается.
Забыть не могу, как только познакомился с ней, как только глянул на нее, в голову почему-то все время лезли детские стихи: «Приходи к нам, тетя Лошадь».
Да, кому-то она могла показаться не очень красивой. Нет, она, конечно, не Синди Кроуфорд и даже не Нонна Мордюкова. Скорее уж Василий Иванович Шандыбин, только поменьше. Он поменьше.
А кто-то мог подумать, что она недостаточно образованна. Да, она по сей день считает, что столица Украины – Львов. Но это проблема не ее, а Украины.
Я ничего этого не замечал. Я был очарован ее обаянием. Я как увидел ее впервые, сразу понял, что это – любовь до гроба, то есть года на два. Больше вряд ли удастся. Никогда не забуду ту ночь, после свадьбы. Она так сжала меня в своих объятиях, что я понял – эта первая брачная ночь будет моей последней. Дальше не помню ничего. Помню только, уже под утро она призналась, что до меня у нее уже был один. Муж.
– Что с ним? – только и спросил я. – Где он сейчас? На каком кладбище?
Молчание было мне ответом. Она вообще редко говорила. Практически раз в день. Но с утра до вечера.
А как она готовила! Боже мой! Вершина ее кулинарного искусства – пельмени, если я их предварительно куплю в магазине, вскипячу воду, посолю и из пачки в кастрюлю высыплю.
Вот почему у меня рост – метр шестьдесят восемь в кепке и на роликовых коньках. Врачи говорят, оттого что я на ней в 18 лет женился.
– Если бы, – говорят, – хотя бы до двадцати подождал на ее харчи переходить, успел бы подрасти.
Она ведь еду обычно не солит, чтобы не пересаливать, потому что я ем и плачу, а слезы и так соленые.
К нам как-то в гости один мой друг пришел, штангист и йог одновременно. Гвозди мог есть, ядом запивать. Все переваривал. Она его своим фирменным перцем маринованным угостила. Он всего одну луковицу съел. Долго потом головой мотал, будто обухом его огрели. И потом только спросил: «А совсем без внутренностей человек сколько может прожить?»
Меня как-то по ошибке в милицию забрали, с каким-то рецидивистом спутали. Так я те три дня тюремной баландой питался. До сих пор как самые сытные в своей жизни вспоминаю.
И прическа у нее какая-то странная: то ли воронье гнездо, то ли барсучья нора. Но очень нравится холостым барсукам и незамужним воронам. Они все время туда пытались яйца откладывать.
Она и меня под «бокс» стригла. Была такая прическа после войны. Многие ее забыли, и те боксеры уже давно вымерли. А она помнит и меня все стригла под них. И после ее стрижки дня два собаки от меня врассыпную и на луну выть начинали.
Нет, конечно, и мне не все в ее внешности нравилось. Не все у нее с личиком, конечно, получилось. Глазки подозрительные, как у вахтера, ножки багорчиком, ручки ухватиком и губки мозолистые. А носик таким шнобелем торчит, что голову от ветра разворачивает.
А какая у нее родня! Помню, только поженились, прихожу домой. На полу ковер восточный лежит. Я думал – приданое. Шагнул на него. Такой хай поднялся! Оказывается, это не ковер, а ее родственник в халате и тюбетейке, из Ташкента, отдохнуть прилег.
У нее полно родственников, и нет чтобы в Швейцарии, чтоб денег занять. Тут братец из Сибири телеграмму мне дал: «Вышли денег на дорогу». Я выслал. Он приезжает. Я спрашиваю: «Зачем приехал?». Он говорит: «Как – зачем, денег у тебя занять».