Я нажала на звонок, и он пропел в ответ. Всё вокруг указывало на то, что меня здесь ждут. Не только цветы молча приветствовали меня. На траве застыла, уставившись на меня, белка – до того неподвижная, что легко принять за чучело. «Приветик!» – окликнула я её. Прокричав что-то на своём языке, она прыгнула на дерево и чуть не смахнула хвостом сидевшую на ветке мелкую птичку. Я подошла поближе её рассмотреть и обомлела. Не птичку я увидела, а миниатюрного ангела. Глядя на меня, он помахивал своими крылышками. Я думала, что крылья у ангелов белые, а у этого – бледно-жёлтые, с вкрапленными в них сероватыми пёрышками, и такие большие, что я подивилась, как он носит на себе такую тяжесть. У меня явно обман зрения. Или незнакомка ради смеха прикрепила к ветке заводную игрушку. Сейчас зажмурю глаза, открою их и никого не увижу. Так и есть: на ветке – пусто, хотя шевеление листьев на дереве говорило о том, что, возможно, кто-то там сидел и упорхнул. Ветра же нет. Вообще-то в ангелов я не очень верю, хотя иногда в минуты горестей фантазирую, что они приходят на помощь.
– Рада, что ты пришла. Я тебя ждала, – сказала моя новая знакомая, открыв дверь. Она переоделась. На ней было длинное, до пола, голубое платье-халат, а на голове, вместо шляпы-зонта, – тюрбан.
– Здесь на дереве висела игрушка-ангел, она куда-то упала, – сказала я, желая удостовериться, что это не галлюцинация.
– Не упала, а улетела, – произнесла она.
Ангелы навещают её с утра до вечера? Да нет, шутит – в её глазах смех, а не печаль, как раньше. И сама какая-то другая – не болезненного вида, как час с лишним назад, когда сажала анютины глазки.
На этом мои удивления не закончились. Войдя внутрь, я попала в большой зал с матово-стеклянными стенами, с прямоугольным во весь потолок окном. В центре окна горело солнце – прыгнуло туда, как только мы вошли, и осветило низкий столик с чайником, чашками, сладостями и два кресла. Вдоль стен стояли узкие длинные столы-подставки для цветов с невероятным количеством орхидей – таких необычных я никогда раньше не видела. Как нереальные. Они переплетались стеблями, касались друг друга своими головками. Впечатление, что разговаривали друг с другом.
– Какие красивые цветы! – воскликнула я с восхищением.
– Они рады это слышать, – сказала незнакомка.
Опять шутит?
Она дотронулась до одной орхидеи – жёлто-белой, с разноцветными на лепестках кружками, как обсыпанная конфетти. Мне померещилось, что та в ответ потянулась к ней. Тут я сообразила, мы с незнакомкой до сих пор не представились друг другу.
– Как вас зовут? – спросила я.
– Лори.
– А меня Славка.
– Очень приятно, – произнесла она такими тоном, словно моё имя уже ей известно. – Давай чай пить.
Мы уселись в кресла, и солнце в окне на потолке слегка отодвинулось в сторону, чтобы не бить мне в глаза.
– Хорошо у вас, прямо как в саду, – похвалила я. – Столько орхидей. Где вы их в таком количестве купили?
– Нигде, сама вырастила.
– Жалко, когда они опадут.
– У меня они не опадают.
– Они же цветут только раз в году, – засомневалась я в её словах.
– Если о них заботиться, они цветут долго.
– Как долго?
– Очень долго, могут и вечно.
– Такого не бывает, ничто не вечно.
Опять навалились тяжёлые мысли, и я помрачнела.
– Это как посмотреть, – улыбнулась она.
Что за ответ! Как можно отрицать очевидное?
– Все умирают: люди, животные, растения, – возразила я и не сдержала иронии: – Или вы считаете, что смерти нет и мы все перейдём в другую счастливую жизнь?
– Всё может быть, – произнесла она, глядя на меня с той же улыбкой.
Лори мне нравилась, она притягивала к себе чем-то необъяснимым, но, несмотря на это, сказанное вызвало досаду. Не в том я настроении, чтобы рассуждать на тему вечности – у меня с мамой несчастье, и пока всё выглядит плачевно: мама безоговорочно верит светилу-врачу и поставила на себе крест. Философские измышления не для меня. В жизни всё просто: родился, отбарабанил свой срок и умер. Точка, нет больше человека, выпал из вселенной. А если послушать Лори, выходит, что после смерти что-то там продолжается, и поэтому беда с мамой не такая уж и страшная, всего лишь временное явление, в другой жизни наступит счастье. Неужели Лори всерьёз так думает? Я понимала, что касаться её болезни нетактично, слишком лично, но всё-таки спросила:
– А если бы вы или близкий вам человек тяжело заболел, вы бы тоже так считали?
– Ты же знаешь, что я нездорова, поэтому и пришла ко мне, хочешь кое-что спросить. Про свою болезнь я спокойно говорю, нормально к этому отношусь. – Не ответив прямо на мой вопрос, она добавила опять что-то несуразное: – Это совсем не конец.
Мне стало неудобно оттого, что затронула эту тему. Если ожидание какой-то по ту сторону жизни помогает Лори справиться, не буду спорить. Не имеет ли она в виду, что конец – это когда перестаешь бороться? Она права: сдаваться нельзя. Я сама постоянно твержу это маме, а она меня не слышит.
– Ты беспокоишься о маме? – спросила Лори в ответ на мои мысли.
Она что, ловит их по воздуху?
