В палате тихо, спокойно. Никаких соседок – вторая кровать пока пустовала. Заходили медсёстры проверить, как мама, ободряюще что-то говорили, а что именно, плоховато помню – от переживаний я «оглохла». Пришёл и врач – тот самый, с живым взглядом. Молодой, рослый, с волевым лицом, он больше походил на киноактёра из боевика, чем на медика. Ещё и остроумный. Разговаривал он с лёгким юмором, без тяжеловесной серьёзности. Что-то в нём было успокаивающее.
Мирную картину, как всегда, подпортила Ирина. Только я подумала с облегчением, что она отчалила, как она опять явилась и с ходу, едва спросив, как мама, покатила бочку на Ефима: никакой он не заботливый, иначе сидел бы здесь, а не лакал бы пиво на своём убогом дворике. Прямо уел он её!
– Он не в курсе, что у мамы операция, она просила ничего ему не говорить, а дворик у него не убогий, а очень даже симпатичный. С чего вы взяли, что он пьёт пиво? – набычилась я.
– Да видно по его пузу, что хлещет с утра до вечера.
– Живот у него большой не из-за пива, а потому, что он полный.
– Что ты его вечно выгораживаешь? Он тебе что, отец родной?
– Да, родной. Для этого не обязательно быть биологическим отцом.
– Оно и видно, что родной, то-то твоя мать от него сбежала, – с кривой улыбочкой поддела она.
Противная тётка! Когда мама встанет на ноги, обязательно поговорю с ней о том, что друзей надо выбирать с умом.
После операции мама совсем ослабла. Еле-еле ходила по коридору больницы, опираясь на мою руку и держась за поручни на стенах. Аппетит у неё пропал, клевала, как птичка. Превратилась в стебелёк, стала почти невесомой. «Некоторых еле дотащишь, а она как пёрышко», – говорили перекладывавшие её после операции с носилок на постель санитарки. Обе довольно дородного вида.
– Нельзя так, надо силы восстанавливать, давай поешь, – заставляла я её, как малого ребёнка. – Чего ты такая понурая? Ведь всё хорошо, всё позади.
– Не всё позади, анализы ещё не пришли.
– Не волнуйся, врач же сказал, что это фибромы, а анализ так, для проформы.
– Не знаю… плохое у меня предчувствие.
Хотя я успокаивала мать, тоже волновалась. Маму выписали, а на следующий день пришли результаты анализов.
Врач (тот самый «киноактёр») держался сдержанно, уже не шутил. Меня в свой кабинет не пригласил. Сказал, что ему надо поговорить с мамой наедине.
– Я тоже хочу присутствовать, мне не три года, – заспорила я.
Уступил он только, когда мама попросила меня впустить. Сказала, что нет смысла держать меня за дверью, она и так потом всё мне расскажет.
– Как вы себя чувствуете? – начал врач издалека.
– Лучше, – ответила мама и спросила напрямик: – Плохие новости?
– В общем, малоприятные, – оглушил он и сжато изложил суть.
Анализ показал, что одна из опухолей, крошечная, размером с прыщик, оказалась не доброкачественной, но и не злокачественной – пограничной миомой, как он объяснил. Находилась она в том месте, где бывает рак, да ещё тот, который с трудом лечится. Переросла бы она в итоге в опасную или навсегда застряла бы на полпути, если бы её не вырезали, – неизвестно, но есть риск, что она вернётся, и поэтому следует всё удалить.
В медицинских терминах и тонкостях я не разбираюсь – тёмная для меня область, и, возможно, что-то неверно поняла, но поняла основное: мама в беде. Описать, что я почувствовала в тот момент, не могу передать. Ощущение, что всё это происходит не с нами. Сейчас выйдем на улицу, а там шум и голос города, ресторанчики и кафешки, где безмятежно болтают за столиками посетители, вон, вижу свободное место, займём его, закажем маме её любимое капучино и вздохнём с облегчением: нам всё приснилось. А если не приснилось, за что это испытание маме? Ничего преступного она не совершала. Если и есть у неё грешки, они у всех есть. Тогда надо весь мир наказать. Всё это бурей пронеслось у меня в голове. Одни вопросы, а ответов нет.
– Сейчас вам надо восстановиться после операции, подготовиться к следующей. Долго откладывать нельзя, – продолжил врач. – Вы, как медработник, это прекрасно знаете.
– Почему сразу нельзя было всё удалить, а не мучить маму второй раз? – рассердилась я.
– Это я заранее попросила удалить только фибромы, всё же указывало на то, что это именно они, и я думала ещё ребёночка родить, – опередила его ответ мама. – Помнишь, ты говорила, что хотела бы иметь сестру.
Когда я это говорила? В семь лет? От кого она собиралась рожать: от отвергнутого ею Ефима или от насильника Марка? Сплошная непоследовательность! Я чуть не взвыла от отчаяния.
– Это точно, что опухоль переросла бы в плохую, если бы её не вырезали? – спросила я врача.
– Не точно, но следует всё удалить…
Он замялся на секунду и добавил, что сам-то он и ещё пара его коллег считают, что риск очень маленький, подобные случаи бывают, и женщины отказываются от операции, потому что хотят рожать, потом живут себе долгие годы и на всякий случай регулярно проходят обследование. Но их светило-онколог настаивает на том, что в данном случае операция необходима.
– Вы, наверное, его знаете, – сказал он маме.
