Переживая, что я слишком много на себя взваливаю, мать нарушала мой приказ ничего не убирать, за это ей влетало от меня. До операции оставались считаные дни, ей надо отдыхать, силы копить, а у меня сил много, могу хоть на заводе вкалывать. «Я хочу помочь, ты с утра до вечера крутишься, а я без дела сижу», – говорит она, но я же вижу, как она сильно ослабла – организм у неё не крепкий. Лицо стало тонким, прозрачным, и сама как стебель орхидей у Лори, но в этом тоже есть красота и свой особенный рисунок.
Чем ближе день операции, тем тревожнее – от специалиста, которого рекомендовала Лори, ни слова. Я с нетерпением ждала, что он обрадует: «Операция не нужна, всё о’кей». А он молчал, и наш врач тоже. От этого в голову лезли мысли-черви: не обманула ли Лори, не прикинулась ли всезнающей. Червей я разогнала – не позволю себе сомневаться. Во мне зрела догадка, почему она уверена, что с мамой всё в порядке, но слишком неправдоподобная и невероятная, из области фантастики. Поэтому догадку я отстранила, тем более что она не подтверждается и всё выглядит печально.
Чтобы отвлечь маму и себя от депрессивных мыслей, я строила планы на будущее: поедем на море, отдохнём, не обязательно тратиться, найдём недорогую гостиницу или хибарку снимем. Она понуро кивала: «Да, да, поедем». Оптимизм её покинул. Её подавленность висела тучей в нашей съёмной однушке. Выводить её из этого состояния мне удавалось с трудом и всего на миг. «Попроси помощи у отца, хватит трусить», – подстёгивала я себя. До сих пор не решилась постучать ему в дверь, а к его дому ездила уже несколько раз. Останавливалась чуть подальше и, ожидая, когда отец появится, смотрела на его коттедж – стандартный, небольшой. Пока караулила, изучила каждую травинку на его газоне-пятаке – украсить бы его цветами, а то пустоват, и само место безликое: домики в одинаковых тонах, с природой плоховато – вместо пышного ряда деревьев, как в деревеньке Ефима, какие-то карлики-закорючки. Сидеть подолгу в машине – утомительно, вот я и убивала время критическим обзором и заодно строила в уме дома, которые спроектирую в будущем – с необычной планировкой, а не скучно-однообразные, как в этом районе.
Во сколько отец уходил и возвращался, я понятия не имела и действовала наугад. Прежде чем объявлять ему, кто я такая, хотелось взглянуть на него со стороны. Поначалу собиралась набрать его номер, но передумала. Лучше не звонить, а поймать его – тогда он не улизнёт. Накануне, опять безрезультатно проторчав у его дома около часа, я отправилась домой. Не подсунула ли Алиса ложный адрес? Я часто её вспоминала. Если много лет считать, что кто-то твоя родная кровь, вытравить этого человека из памяти невозможно.
Прокачусь-ка мимо её дома. Заодно заскочу к Марье Сергеевне. Я ей позвонила. «Приходи, конечно! Мы с Шустриком ждём», – обрадовалась она.
От дома отца до их посёлка ехать далековато. На полпути я засомневалась: зайду только к Марье Сергеевне, а Алису надо забыть, но всё-таки подъехала к её особняку. Многое здесь изменилось за это время – после нашего разрыва всё погрузилось в траур. Вместо белых жалюзи на окнах висели тёмные шторы. Трава на газоне поредела. Через трещины асфальтированной дорожки пробивался колючий сорняк, и мальчишка Амур уже не целился в меня из своего лука, а печально поглядывал из-за лохматого куста, заслонявшего фонтанчик, где он стоял. Надо бы узнать, не случилось ли чего. Не буду! Я же дала себе слово держаться от этой семейки подальше. На прощание я оглядела дом. В одном окне шелохнулся кончик шторы, чуть отодвинулся в сторону. За мной кто-то наблюдал. Алиса или её мать? Я замешкалась, размышляя, не сделать ли шаг навстречу и помириться. Глянула на смотревшего на меня без прежней враждебности Амура, постояла, постояла и отправилась к Марье Сергеевне.
На следующий день я опять помчалась к отцу. В этот раз повезло. Едва я припарковалась, как он вышел из дому. Он изменился, но не до неузнаваемости: раздобрел, потерял половину волос и отпустил усы. Вися скобкой вниз, усы придавали его лицу унылое выражение. Я бы посоветовала ему их сбрить.
Представляя этот момент миллион раз, я думала, что у меня заколотится сердце, вся задрожу, но во мне ничего не дрогнуло. Смотрела на него, как на чужого мне человека. Сама удивилась своей реакции. Он направился к своей машине, и, пока вытаскивал из багажника какие-то вещи, я судорожно соображала, что делать. Притворюсь, что заблудилась: ищу улицу, не подскажете, как найти. Только собралась с духом, как на крыльце возникла женщина: костлявая, блёклой внешности, с крысиным хвостиком на затылке.
– У тебя телефон надрывается! – крикнула она ему.
Жена или любовница? Алиса говорила, что он холост. Разговаривать с ним в присутствии этой особы исключалось. Отложу. Надо же, женихается с мымрой с двумя волосинками на голове, а мою красавицу-маму отшил!
