– Чего мне беспокоиться, я же буду под наркозом. Скорей бы уж лечь на операционный стол и как следует выспаться, – мрачно сострила она. – Выпотрошат меня, как курицу, и перестану быть женщиной.
– Что за глупости! Женщина остаётся женщиной, ничего не меняется, только рожать не сможет. Ты это знаешь, ты же медик.
– Да, но мне хотелось ещё родить. Помнишь, ты мечтала о сестричке.
В любую минуту войдут с каталкой и повезут её на плаху, а она снова фантазирует о каком-то мифическом ребёнке, которого вряд ли бы родила, даже если бы не предстояла операция. От кого рожать? Ефима она прогнала.
– Про сестру я говорила в детстве, сейчас никакой сестры не хочу. Нам и вдвоём хорошо. Что говорить о том, чего не будет.
– Ты права… нелепо получилось, раньше я не хотела ещё детей, а теперь, когда уже не смогу, поняла, что хочу, – сказала мама и вдруг с какой-то особенной нежностью добавила: – Бедняжка ты моя, намучилась ты со мной.
– Что ты, совсем я не намучилась, – расчувствовалась я.
Лаской она меня редко балует. Она мягкая, неконфликтная, но наравне с этим чувства свои прячет, а так хочется услышать, что она любит меня так же, как я её. «Взрослая девка, а всё за мамкину юбку держишься», – посмеивалась надо мной Ирина. Не смыслит она ни в чём.
Без материнской любви невозможно, даже если ты вырос. В этот раз мама расщедрилась: приподнялась на кровати, обняла меня, назвала Славик, чего давно не делала.
– Я знаю, как тебе нелегко. Ты у меня мужественная девочка.
Выглядела она сломленной: бледная, похудевшая, с выпирающими ключицами и беспомощная, как выпавший из гнезда птенец. Хотя при этом не смотрелась постаревшей, как бывает с больными пациентами. Без макияжа, без причёски, в безликой сорочке, она походила на девочку-подростка. Я догадалась, что она мучает себя тяжёлыми мыслями. Не одну меня доводят эти «черви». Так и лезут, и лезут. Сейчас тоже настойчиво шипели в голове: а если операция не поможет, и ты потеряешь маму? Страшнее этого для меня ничего нет.
– Ты пойди в буфет, поешь, а то всё со мной возишься, – сказала мать.
– Куда я пойду, скоро ж операция.
– Ещё есть время, врач сказал, что через два часа. Иди, иди, тебе надо подкрепиться. Мне ничего не приноси, нельзя ни пить, ни есть до операции.
– Я знаю. Хорошо, я мигом, – согласилась я, видя, что по каким-то причинам ей хочется побыть одной.
Я спустилась на первый этаж. Там – толкотня, переполненный буфет. Я пристроилась в конец очереди. Двигалась она по сантиметру.
Впереди меня девица с наушниками, что-то напевая и покачиваясь под музыку, долго выбирала еду на целую ораву. Не плюнуть ли на завтрак? Очередь наконец сдвинулась с места. Взяв напиток и булочку, я вышла во дворик и села на скамейку рядом с двумя женщинами, поглощавшими с аппетитом бутерброды с колбасой. На одной была шляпа-дуршлаг – вся в дырочках, на которой облюбовал себе место серый паук. Шляпа вполне могла сойти за его паутину. Он показался мне безобидным, но на всякий случай я предупредила женщину. Взвизгнув, она сорвала «дуршлаг» с головы. Паук перепугался ещё больше, чем она, и драпанул. Подняв шляпу с земли, я протянула ей и успокоила, что паук удрал.
– У тебя кто-то здесь в больнице? – спросила она, поблагодарив, но шляпу не надела.
– Мама. У неё сегодня операция.
– Держись, всё будет хорошо, – посочувствовала она и принялась за свой бутерброд.
Посудачив о какой-то стерве Верке, отравлявшей всем жизнь, женщины ушли. Скамейка теперь принадлежала мне одной, можно в одиночестве позавтракать. Рядом уселась ворона-попрошайка. С нахальным видом глядя на меня, словно я обязана её покормить, она потребовала кусок булки. Так уж и быть, поделюсь с ней.
– Больше не получишь, – пресекла я её попытку отнять у меня всю булку.
Общение с вороной меня позабавило и слегка отвлекло. Умная она птица, как и мой Петька. Я вспомнила, как он прилетал ко мне с вестью – пока не знаю, с какой, но, несомненно, хорошей. Всё образуется, подбодрила я себя, всё пройдёт, как дурной сон. Да, пройдёт, должно пройти. Хватаюсь я, как и мама, за какие-то знаки, совпадения, поддерживая этим надежду, что всё наладится. Делаю это от отчаяния. Если без конца хвататься за всякие знаки, то недолго и поверить в них.
Я вытащила кольцо, которое подарила мне Нола. Она сказала, что оно должно принести мне удачу. Великоватое, оно падало с моего пальца, и я его не носила, но держала при себе. Лунный камень в нём цвета висевшего надо мной облака – как отвалившийся от него клочок. Облако уплыло в сторону, и камешек поменял окраску: из дымчатого превратился в лимонно-голубоватый. Отдам кольцо маме, пусть будет её амулетом.
