– Перестань! Роль Ивана Карамазова тебе не к лицу, да и я никакой не черт, и если хочешь, могу доказать тебе, что у меня нет копыт. – Годжаев игриво засучил штанину и стянул ботинок с левой ноги. Я посмотрел на его ступню, и внутри меня что-то оборвалось от отвращения – пальцы были вывернуты наружу, в левую сторону, мизинец и большой палец поменялись местами. Тошнота подступила к горлу, и я едва сдержался, чтобы не опорожниться прямо Годжаеву в ботинок.
– Вот видишь, нет никаких копыт. – Годжаев засмеялся и снова надел ботинок. – А то, что ступня вывернута наизнанку, так это родовая аномалия. Люди и с шестью пальцами живут, и ничего. Не будь таким щепетильным. В конце концов, физическое уродство намного предпочтительнее нравственного. Ты так не считаешь?
– В твоем случае имеют место и то и другое. – Я подошел к окну, раздвинул занавески и увидел, что за окном идет снег.
На черной ветке, втянув голову и опустив клюв, сидел черный ворон. Ветер трепал его перья, раскачивая ветку из стороны в сторону. По занесенной снегом дороге, сгорбившись, шел человек. За его спиной тянулась кривая полоса следов. Человек курил, не вынимая рук из карманов, и сигаретный дым вместе с паром медленно выходил из его тонкого рта. Вероятно, незнакомец был пьян, он что-то угрюмо мурлыкал себе под нос, вереница следов за его спиной была неровной. Неожиданно ворон сорвался с ветки, налетел на прохожего и тупо клюнул его в голову. Человек вскрикнул, выронил изо рта сигарету, схватился за голову и упал в снег. К нему сразу подбежали дети, игравшие неподалеку в мяч. Дети попинали несчастного, чтобы убедиться, что он без чувств, и начали рыться у него в карманах. Один из них подобрал окурок, стал жадно его раскуривать, после чего окурок пошел по рукам озорников. Вскоре послышался вой полицейской машины, и дети с криками пустились врассыпную. Красный мяч остался лежать на снегу. Ворон сел человеку на голову, походил кривыми лапками по его лицу и вдруг резко ударил клювом в глаз. Мне надоело наблюдать за этой безумной сценой, и я отошел от окна.
– Но как я могу с ним встретиться? Ведь он едет на разборки в «Свинюшник», а я здесь, с тобой. Как мне быть? – спросил я Годжаева, не глядя в его сторону. Мне было противно на него смотреть. В эту минуту я сожалел, что это не ему ворон за окном выклевывает глаза. При случае я это сделаю сам.
– Придумай что-нибудь! Писатель ты или кто? – Годжаев впервые повысил на меня голос и даже стукнул кулаком по столу. Теперь он со мною не миндальничал. Маски были сброшены.
Что же хочет от меня доктор Годжаев? Непонятно. Пока что он просто сыплет фразами, красуется, подавляя меня эрудицией и транквилизаторами, но в чем его резон, что ему нужно? Это все неспроста. Тут должен быть какой-то прагматичный умысел. Годжаев превращает меня в куклу, в своего Голема! Тоже мне, еще один Бен Бецалель нашелся! Каббалист вшивый! И еще, издевки ради, свою компьютерную программу назвал «ГОЛЕМ 0.1». Эта программа, как бульдозер, слой за слоем разгребает залежи моего мрачного бессознательного. Но ради чего? Что ищет он в недрах моей памяти? По-прежнему непонятно! Психиатрическая археология ради науки? Не верю! В нынешнем постапокалиптическом обществе наукой никто больше не занимается, все озабочены одним – выживанием! Но если, как мы выяснили, раса людей уничтожена и миром правят антропоморфные машины, тогда вообще непонятно, к чему весь этот цирк. Не проще ли меня уничтожить?
– Нельзя уничтожить то, чего никогда не было. – Годжаев снова продемонстрировал свои телепатические способности. – Ведь ты тоже не в состоянии от меня избавиться, хоть я никогда и не существовал! Скоро ты и сам все поймешь! «Биос-Некрос», мертвая жизнь! Вроде бы антиномия, бессмыслица, но ведь именно этой бессмыслицей и спаяна наша жизнь! Что было бы со всеми нами, если бы реальность потребовала от нас соблюдения высшего смысла?
– Мир перестанет быть театром, а люди в нем – актерами, – пошутил я, вспоминая известное выражение Шекспира. Наверное, тут впервые между мной и доктором Годжаевым наметились какие-то точки взаимопонимания – или это мне только почудилось?
Годжаев не без одолжения улыбнулся, покривив и без того асимметричное лицо, и отшутился еще более мрачно:
– Лучше будет сказать, что мир перестанет быть анатомическим театром, а люди в нем… – закончить фразу Годжаев не успел (дверь в палату отворилась, и медбрат вкатил на тележке мой завтрак), но окончание мысли и так было вполне понятно. Годжаев откланялся и вышел из камеры, прихватив с подноса предназначавшуюся мне булочку с повидлом.
