Когда я пришел в себя, ни Ньяюань, ни ее дочери Ньяюхэ рядом не было. Болела голова. Ныли кости. Я лежал на земле, в ворохе отсыревших газет. Чуть поодаль у костра сидела Джаннет. Над нами возвышалось ночное небо, усеянное пылающими подсолнухами звезд. Джаннет поднесла к огню веточку и закурила точно такую же тонкую трубку, что была и у шаманки. Взгляд ее был холоден.
– Вставай! Нам надо идти дальше!
– Я опустошен! Мне трудно представить, как жить дальше!
Я поднялся на ноги, и мы побрели по пустоши, на которой были свалены разбитые машины, груды железа, ржавая техника. Джаннет шла впереди, она никогда не теряла самообладания, рядом с ней я чувствовал себя тряпкой. Иногда мне казалось, что она и сама не знает, куда меня ведет, но делает вид, что владеет ситуацией. Но, возможно, это все моя мнительность, я привык все подвергать сомнению, а тут я просто вынужден довериться этой дикарке, у меня нет выбора. Либо смерть в незнакомом мире, либо послушное следование за неандерталкой, выбор невелик.
– Ты никогда не пробовал жить самостоятельно? – Джаннет меня не щадила, ее пренебрежительное отношение ко мне лишь усугубляло мое и без того подавленное настроение. – Теперь у тебя нет чипа в черепушке. Но ты все такой же беспомощный, тебе непременно нужна сильная женщина, чтобы ты выжил в этом мире.
– Зря ты думаешь, что я беспомощный. Просто ты этого не поймешь, но у писателей бывают состояния депрессии, когда жить не хочется, нет смысла, и торопишься поскорее сдохнуть. Ну, или напиться, или забыться в разврате, уйти от реальности любым способом. Это особенности психики. Издержки нашей профессии, так сказать.
Что я, в самом деле, трачу время, силы, объясняя ей свои эмоции? Эта папуасиха не знает сомнений, и в этом ее прелесть! Не хватало еще, чтобы я и Джаннет заразил своим малодушием. Тогда нам обоим точно конец. Нет, лучше мне до поры до времени держать язык за зубами!
Джаннет улыбнулась, лукаво на меня посмотрела, но ничего не сказала. На пути у нас возникло соляное озеро, по которому плавали обтрепанные птицы, издававшие омерзительный клекот. К берегу подплывал грубо сколоченный из бревен плот, на нем стоял взъерошенный старик – то ли паромщик, то ли рыбак, то ли проводник в царство мертвых.
– Нам нужно на тот берег! – крикнула ему Джаннет.
От ее крика ободранные птицы взмыли над водами. Заголосили еще громче и омерзительнее. Ветер отогнал серую тучу, и в небе на мгновение показалось пропыленное солнце. Оно почти не светило и не грело.
– Цену знаешь, – нелюбезно отозвался паромщик и причалил к берегу, проворно орудуя шестом. Джаннет запрыгнула на паром и махнула мне рукой. Мне ничего другого не оставалось, как только последовать ее примеру.
– Вот, держи. – Джаннет достала из кармана куртки два медяка и расплатилась с паромщиком. Тот неохотно принял деньги. Оттолкнулся шестом от берега. И мы поплыли по соленым водам.
Мы не столько плыли, сколько протискивались через слюдистые воды озера, кишащего трупами. Стоял непереносимый смрад. Солнце померкло и больше не выглядывало из-за облаков. Джаннет уткнулась в программу «ГОЛЕМ 0.1», заткнула в уши наушники и ни на что больше не реагировала. Мертвецы тянули к нам костлявые руки, пытались вскарабкаться на плот, но паромщик скидывал их обратно в воду. За все это время Харон (так я назвал про себя нашего паромщика) не проронил ни слова. Отпихивал трупы шестом и толкал плот дальше.
– Весело тут у вас. – Я попытался втянуть старика в беседу, но Джаннет пнула меня ногой и сделала страшное лицо, давая тем самым понять, чтобы я оставил Харона в покое. Рядом с ней лежал моток проволоки, спутанной в ржавый клубок. Неожиданно проволока зашевелилась и, если так можно выразиться, встала на ноги. Мне показалось, что я либо сплю, либо схожу с ума. Наверное, я надышался тошнотворных паров над озером. Я увидел, что проволока стала бегать и в точности повторять собачьи ужимки. Это было не страшно, но смешного тут тоже было мало. Какая-то жуть!
– Не бойся, погладь ее! – Джаннет заметила изумление, появившееся у меня на лице, и решила надо мной поиздеваться.
Проволока игриво подбежала ко мне и стала ластиться и тереться об меня ржавыми обрубками. Ощущение не из приятных.
– Что за безумие? – Я попытался погладить проволоку, но тут же сам поймал себя на мысли, что включаюсь в очередной бредовый спектакль. Отдернул руку. Джаннет засмеялась и громким голосом (так как уши ее были заткнуты наушниками) позвала к себе этот ржавый моток. Проволока, оставив меня, подбежала к Джаннет и стала тереться мордочкой об ее ноги. Джаннет подняла над проволокой руку, и та, вставая на предполагаемые лапы, пыталась дотянуться до ее пальцев. Обычные собачьи радости в исполнении мотка железа выглядели весьма странно. Но Джаннет это ничуть не смущало.
– Какой ты черствый! – Джаннет нахмурила брови. – Не пожалеешь и бедную собачку! Старый сухарь!
