– Нам все о тебе известно! – Мои слова Годжаева рассмешили, но он попытался это скрыть. – Именно такой мизантроп, социопат и суицидал нам и нужен. В тебе есть все, что привело человечество к самоистреблению. Но есть и свои плюсы. Ты знаешь, что такое бездны бессознательного, и странным образом тебе удается в этих безднах выживать. Более того, ты пытаешься эти бездны освоить, а это уже героизм. Нам нужен твой разум, нам нужны те провалы, в которые он способен опуститься. Понимаешь?
Светский раут медленно угасал. Людей не прибавлялось, но никто еще не расходился. Те, что были, уже так напились, что с трудом держались на ногах. Теперь обо мне все забыли, люди были увлечены фуршетом и расслабленной болтовней. Книги мои толстыми стопками валялись, как ненужный хлам. Зачем я их подписывал?
Один лишь Годжаев был все так же активен и красноречив. Наша беседа, казалось, никогда не закончится. Никогда еще Годжаев не был так откровенен со мной, но именно это меня и настораживало. Теперь, когда все карты открыты и мы оба понимаем, в какой ситуации находимся, он, по всей видимости, решил пойти на сближение. Но я не верил ни единому его слову. Из признаний Годжаева стало ясно, что он изучает природу человеческого сознания, «коллекционирует мозги», как сам он выразился, его целью было расщепление психической магмы на составные элементы, он хотел отделить мысль от воображения, вывести их гематрию, каббалистические формулы и затем, комбинируя их, решать какие-то ему одному известные задачи.
– Так ты что, каббалист? – это становилось смешным теперь и для меня, но и я, подобно Годжаеву, припрятал улыбку.
– Называй меня как хочешь. Ты все равно останешься в облаке тайны, что бы я тебе ни рассказал. Человеческий разум – самая ненадежная вещь. Но это только часть правды. Так и быть, раскрою тебе еще один секрет. Все-таки ты мой любимчик.
Годжаев выдержал длинную паузу. Ему, несомненно, доставляло удовольствие издеваться надо мной. Он видел, что я беспомощен и уязвим и со мной можно вышучивать любые шутки. Ненавижу эти тупые полицейские приемы. Неужели этот гаденыш думает, что он оригинален?
– Тебе предстоит встреча с героем твоего романа, – сказал наконец мне доктор, но должного эффекта его фраза не произвела.
– Нашел чем удивить! Я – писатель, для меня герои романов более реальны, чем живые люди. Тем более что и людей теперь нет, вокруг одни лишь инфернальные сущности вроде тебя.
Годжаев не стал вступать в перепалку.
– Посмотрим, что еще ты у меня запоешь! – глаза его недобро заблестели. Наконец-то доктор улыбнулся, и эта улыбка садиста была красноречивее любых слов. – Время – это энергия мысли. Мы не владеем этой энергией и чувствуем себя растворенными в потоке времени. Но ее можно освоить, оседлать, и тогда перед нами распахнутся все створки времени, мы сможем легко переходить из одного временно́го континуума в другой. Собственно, этому я тебя и учу, – последнюю фразу Годжаев произнес не без самодовольства.
Несмотря на то что мы находились, как он говорил, в посмертном состоянии, черты характера, свойственные нам при жизни, оставались прежними. Это и радовало (так как, узнавая свои слабости, мы продолжаем чувствовать связь с жизнью), и огорчало (выходит, ничего в нас не меняется и за пределами бытия). Но это не было бравадой или хвастовством.
Годжаев обнял меня за плечи и поцеловал сперва в один глаз, а затем в другой. Меня втянуло в неведомый мир, я оказался на берегу синего моря, под палящим солнцем, которое выбеливало слепящими лучами высокие колонны храмов на уступах гор. Мы шли с мамой по берегу моря. Она подняла ракушку, лежавшую на песке, и поднесла ее к моему уху.
– Преврати свою жизнь в акт искусства. Мы убеждаем себя в том, что материальны, только для того, чтобы не распасться. И все равно распадаемся. Мы так глупы и трусливы, что больше верим в то, чего нет, чем в то, что есть на самом деле. Мы верим в мир, а он иллюзорен. Мы боимся смерти, а ее нет. – Годжаев подвел меня к окну, и я увидел, что наш город лежит в руинах. Здания домов разрушены, как после атомной бомбежки, и над развалинами клубился черный дым. Мегаполис уничтожен бомбовым ударом. Нашу идиллию, наш богемный салон от этого ада отделяли лишь прозрачные стены. Здесь чирикали птицы и яблоки падали с веток деревьев в огромных кадушках, а там на морозной земле лежал снег и серые стены строений зияли выбитыми окнами. Но еще более странным оказалось то, что я вдруг стал узнавать этот выморочный мир, будто был его частью, я начал мыслить категориями, прежде мне незнакомыми.
– Отсутствие мысли разрушает пределы мира и тянет нас к смерти, – промямлил я, сам не понимая к чему. Но Годжаев был способен ухватиться за любую мою мысль, даже непроговоренную.
– О да! Мышление подобно любовному акту, мысль и воображение – они как фаллос и женское лоно, ищущие друг друга!
Какой еще ответ я мог услышать от этого старого фрейдиста?!
