В прессе меня часто сравнивают с Майком Тайсоном в его лучшие годы, и мне, признаться, это сравнение льстит. Вернее, когда-то льстило. Майк был великим чемпионом, после него ничего интересного на ринге долгое время не происходило. До моего появления, разумеется. Но величайшим был и остается Али. В детстве мой шкафчик в раздевалке весь был обклеен его фотографиями. Мохаммед Али всегда был моим кумиром, человеком, на которого я хотел равняться. Но он так и остался недосягаем. И нет двух более не похожих друг на друга людей, чем я и Али. Я видел все его бои, читал все, что о нем написано, смотрел все снятые об Али фильмы. Али был велик не только в лучшие свои годы, когда на ринге ему просто не было равных, но и в более поздний период своей боксерской карьеры, когда болезнь начала сказываться, и Али стал проигрывать бойцам, не достойным зашнуровать ему кеды. Такова судьба всех колоссов. Их фундамент подъедают мыши. Так было и с Железным Майком. Смешно вспомнить, кому он проигрывал под конец карьеры; иначе как издевкой судьбы эти проигрыши не назовешь. Наверное, скоро наступит день, когда и мне нужно будет подумать об уходе с ринга. Годы берут свое. Все уже дается не так легко, как раньше. Не хочу проигрывать ничтожествам.
Мне всегда становится легче, когда я начинаю морализировать и рассуждать о своих великих предшественниках в боксе. Это что-то вроде такой игры у меня, чтобы поднять настроение. Ну вот, наконец-то центральный квартал, незаметно я подъехал по адресу, узнанному от коротышки в «Свинюшнике», и припарковался, въехав в фонарный столб. Терять мне уже нечего. Внутреннее чутье подсказывало, что это последний день моей горемычной жизни. Все слишком круто замешалось вокруг меня, и добром сегодняшний день кончиться не может, это понятно. Ну плевать. Вхожу в вылизанный холл, от меня, понятное дело, шарахаются, как от прокаженного, теперь на лифте на двадцать восьмой этаж и там навести шороху. Найти толстого мордоворота, думаю, будет не сложно, наверняка он сидит в каком-то уединенном кабинете и через стеклянные стены наблюдает за своими «крепостными крестьянами».
И вот после всех мытарств я снова на светском, мать его, рауте. Меня чествуют как великого писателя, современного Томаса Манна или Густава Майринка. Я представляю общественности новый роман со странным названием: «МОЯ НЕОБРАБОТАННАЯ ФОРМА». Официальная часть закончена, гости просто общаются друг с другом в мерцающем свете свечей, увенчивающих пышные канделябры. Горделивые официанты ходят по залу с подносами, предлагая гостям напитки. Звучит приглушенная музыка, что-то из классики. Утонченная публика слоняется по салону, демонстрируя роскошные наряды. Так или иначе, любое культурное мероприятие всегда превращается в дефиле мод. Я же пытаюсь привести мысли в порядок, и мне в этом то ли помогает, то ли мешает доктор Годжаев. Все, что связано с ним, слишком неоднозначно.
Финал пресс-конференции и раздачи автографов как-то не задался. Меня стали забрасывать вопросами, на которые я был не в состоянии ответить. Это было мучительно. В какой-то момент мне показалось, что все это – очередной садистический трюк Годжаева, которым он намеревается вывести меня из равновесия и сделать мою болезнь очевидной для окружающих. О чем меня спрашивали, не помню, но эмоция была такая, как будто разговор проходил на непонятном языке: я не знал, как реагировать на происходящее, и вел себя, похоже, неадекватно, так как из толпы то и дело доносились смешки, недовольное гуканье и саркастические реплики.
Кто-то даже бросил в меня скомканный лист бумаги, который при близком рассмотрении оказался той самой страницей фронтисписа, на которой я несколько минут назад оставил свой автограф: «Все, что угодно!» Я развернул скомканный лист и увидел, что моя фотография изрисована неприличными каракулями. Это не новость, что публика изменчива и капризна, как женщина во время менструации, но нельзя же так быстро впадать из крайности в крайность. Только что эти ничтожества атаковали меня в надежде получить автограф, а теперь забрасывают если не экскрементами и камнями, то, по крайней мере, комками бумаги. Что такого я сказал оскорбительного, в самом деле? Если напрячься и включить память, то я, возможно, вспомню, о чем шла речь, но сознание мое было так неустойчиво, что я не мог отыскать тот рефлекс, при помощи которого оно, это самое сознание, напрягается. Глупейшее положение.
Наверное, я был близок к идиотизму, так как не только не понимал всего происходящего, но и не был в состоянии на ситуацию влиять. Меня несло течением в мир, непонятный мне и незнакомый, и этот мутный поток только усиливался. Даже доктор Годжаев мне теперь был не так отвратителен: с его резонерством, по крайней мере, я хоть как-то идентифицирую себя в реальности, пусть его методы мне и неприятны. Теперь же сон стал тотален, и, куда меня выкинет в следующую секунду, я не имел ни малейшего представления.
