Я не спрашиваю, откуда он знает, хотя первый порыв именно такой. Просто вспоминаю, что Волку подчиняется огонь. Тот самый, что горит в каждом очаге, в каменном круге каждого лесного лагеря, на кончике фитиля каждой свечи. Тот, что помогает делу пекаря, стеклодува или оружейника. Тот, что может рассказать обо всем.
Волк не видит ни прошлого, ни будущего, он лишь слушает огонь.
Так же, как ты слушаешь землю.
– А ты? Зачем идешь ты? – спрашиваю я вместо этого.
– Я? Я иду домой. – Волк снова отворачивается и, запрокинув голову, шумно втягивает морской воздух. В этот миг он наконец похож на живого человека, а не на эфемерное создание из сказок. А потом вдруг фыркает и становится совсем уж земным. – Ты ведь прочла название корабля?
– Я не знаю лейдфарского.
– Он называется «Предназначение». Нас несет по волнам «Предназначение».
И таинственно-молчаливый лунный Волк заливисто смеется.
Трюм становится нашей каютой как-то незаметно и без лишних обсуждений.
Недовольны этим только Принц и Кайо.
Последнего я по-прежнему скрываю от команды и не выпускаю полетать даже ночью – не хочу, чтобы матросы болтали о том, кто я и что я. Три дня – недолгий срок для птицы, несколько месяцев путешествовавшей в мешке.
Кайо все понимает и послушно прячется, когда в трюм спускается долговязый боцман с очередной проверкой, не покусились ли мы на драгоценный груз. И все же с его уходом моя тьма снова начинает вредничать и возмущенно клекотать, точно курица, чем немало забавляет Искру.
Что касается его высочества… Подозреваю, его попросту терзает морская болезнь, которую Принц маскирует скверным настроением и необоснованными придирками ко всему и вся. Этим утром он о чем-то поспорил с Охотником, да так, что тот уже несколько часов не расслабляет сдвинутых бровей, а теперь вот нацелился на меня.
Ему отчего-то до крайности интересно, о чем мы ночью говорили с Волком и почему тот так громко смеялся.
Ответ «да так…» не принимается.
– Юность… ревность, – бормочет Искра, раскачиваясь в гамаке.
Мы обе делаем вид, что вчерашней беседы не было.
– Глупости, – отмахиваюсь я. – Принц просто не в духе.
– А Ведьма слишком хорошо проводит время, – парирует тот, успокаивающе поглаживая перья Кайо, с которым они на удивление быстро нашли общий язык.
Я не сразу понимаю, что в трюме повисла тишина.
– Принц? – наконец переспрашивает Искра, неловко приподнявшись на локтях.
– Ведьма? – вторит ей Охотник из облюбованного угла под лестницей.
– О, это мы просто дали друг другу милые домашние прозвища, – отзывается его высочество. – Я – Принц, она – Ведьма. Каждому по способностям, так сказать.
Забавно. Я и не заметила, что при них мы умудрялись никак друг к другу не обращаться.
– Вот скажи, Охотник, – продолжает он, – какие у Ведьмы волосы?
– Можешь спросить у меня самой.
– И ты ответишь правду?
– Конечно, – уверяю я и тут же вру: – Рыжие.
– А глаза? – не унимается Принц.
Я снова вру:
– Зеленые.
– Какая-то ты ненастоящая ведьма, – делает он странный вывод.
– Почему? Во всех сказках ведьмы как раз рыжие и зеленоглазые.
Я стараюсь не смотреть на рыжую и зеленоглазую Искру.
– Вот именно что в сказках. Или ты веришь, что каждое слово в них – истина?
– Я верю, что ты пытаешься загнать меня в какую-то ловушку, поэтому перестаю отвечать на глупые вопросы.
Принц встает, и Кайо тут же вспархивает ему на плечо и гордо выпячивает угольную грудь, будто на трон уселся. Они сейчас даже чем-то похожи, что странно – тьма-то моя.
– Хорошо, тогда просто слушай, есть у меня для тебя одна сказка, – говорит Принц, расхаживая от стены к стене. – Вчера моряки рассказали, а уж они где только не побывали и всякого навидались. И когда на борт ступил Волк, все сразу вспомнили… даже не сказку – легенду об арьёнском огневике и трех девах.
Я фыркаю, но его это не останавливает.
– Были они сестрами, похожими как три капли воды, русоволосыми и сероглазыми да с кожей нежной, розовой, как у…
