Я бросаюсь к дому, только в нескольких шагах от него замедлившись, затаив дыхание и даже пригнувшись. Конечно, если внутри кто-то есть, он мог уже слышать мои мольбы и проклятья, обращенные к Принцу, но даже запоздалая осторожность лучше, чем никакой. Так что я крадусь к целой охапке метел, торчащих из глубокого деревянного ведра, и даже успеваю ухватиться за черенок, когда сверху доносится спокойный мужской голос:
– Короткая, не дотянешься.
Я застываю, так и не разжав пальцы.
– Да отомри уже и иди в дом, – продолжает голос. – Не съем.
Сомнительное обещание, будто быть съеденной – единственная опасность, но я все же иду – и иду быстро. Потому что Принц в земле уже по пояс, а метла и правда коротковата.
Крыльцо до того чистое, что мне неловко ступать на него прошедшими полмира сапогами. Я подумываю их снять, но тут же отбрасываю эту мысль, лишь стучу подошвами друг о друга и поднимаюсь по огненным ступенькам.
– Надо же, – тянет бестелесный голос. – Бруни оценят.
Дверь распахивается сама, стоит к ней только приблизиться, и сама же закрывается за моей спиной. А я наконец вижу Хозяина.
Он сидит на низком стульчике у очага и ловко орудует спицами, под которыми пляшут и сплетаются в длинный шарф зеленые мерцающие нити. Шарф этот занимает уже всю комнату, змеями сворачивается по углам, свисает со стропил, теснит со стола посуду, и ходят вдоль него мелкие, не больше моей ладони, существа с не то мохнатыми, не то пушистыми, как одуванчики, телами, вполне человеческими руками и ногами и носами такими выдающимися, что и лиц за ними не разглядеть. Они орошают шарф водой из крохотных леек – и на влажной шерсти проклевываются полевые цветы.
Пахнет в доме утренним ветром и свежими травами, медом, землей и смородиной. И светло здесь как днем, хотя снаружи окна наверняка все такие же темные.
Я теряюсь от этой сказочной картины и боюсь сделать шаг, чтобы не наступить на вездесущий шарф или одного из маленьких садовников, поэтому так и мнусь у порога, разглядывая хозяина.
Босого, в коротких, словно оборванных, штанах и свободной светлой тунике, вдоль и поперек расписанной грязными отпечатками крошечных ладоней. В одну секунду кажется, что он немыслимо стар, а в другую – что неприлично молод. Короткая борода его седа, но волосы, заплетенные в миллионы кос, переливаются всеми цветами радуги. Он улыбается в пышные перламутровые усы и не отрывает глаз от спиц, но явно замечает мое смятение.
– Не стесняйся, девочка, проходи, – говорит. И тут же кричит на своих помощников: – А ну, расчистите путь, ленивые бесы!
Те с возмущенным писком взмывают над полом, барахтаются в воздухе, точно в воде, и, опустившись через пару мгновений, начинают споро оттаскивать в стороны перекрывающий дорогу шарф.
– Давай-давай, девочка, – подбадривает Хозяин, когда я осторожно шагаю на узкую ленту чистого пола, – бруни не тронут, безобидные они. А у меня тут и стульчик есть. Устала, поди?
Еще как устала, но на стул, по щелчку пальцев возникший из ниоткуда, садиться не собираюсь. Как и подходить к старику-не-старику слишком близко.
– Отпустите моего друга, – прошу я, но получается слишком требовательно, так что добавляю: – Пожалуйста.
– О как. – Он наконец поднимает на меня глаза, пронзительно синие… или зеленые… или цвета мокрого дерева… и снова синие. – Не любишь вокруг да около расхаживать, значит. Похвально.
– Он мучается. И тонет в этой вашей ловушке. И скоро умрет.
– Может, умрет, – склоняет голову Хозяин – косы сталкиваются и звенят, словно колокольчики. – А может, и нет.
– И что нужно, чтобы «нет»? – прямо спрашиваю я.
– О, сущая мелочь…
Он встает. Без кряхтения и стонов, почти подскакивает по-молодецки, и спицы вместе с клубками пряжи застывают в воздухе, а по комнате снова разносится перезвон.
– Есть два варианта. Первый – твой друг сам справляется с прошлым, и тогда земля его отпустит. А второй – ты выполнишь какую-нибудь мою просьбу, а я его освобожу. – Хозяин щелкает пальцами. – Вот так.
– Какую-нибудь? – невесело хмыкаю я. – Думаю, вы прекрасно знаете, о чем будете просить.
– Умная. Вся в сестрицу.
Его осведомленность не удивляет. Вряд ли хоть одна из местных тварей не знает, не видит, не чувствует, кто я такая. Ты связала их всех, согнала на один остров, стала их повелительницей. Разумеется, они слышали о твоей недоубиенной сестре.
Но о сходстве нашем старик упоминает зря.
– А по-моему, у вас с ней гораздо больше общего, – замечаю я, кивнув на окно, за которым Принц снова и снова лишается глаз. – Получаете силу из чужих страданий.
– Или счастья! – Хозяин воздевает палец к потолку. – Мне, в общем-то, без разницы. Он сам угодил именно в этот капкан, а ведь мог раз за разом испытывать иное чувство.
Я молчу несколько мгновений и все же решаюсь спросить:
– Значит, и ей все равно?
– Думаешь, мы одинаковые?
