После сотни неудачных попыток мне все же удается пошевелить пальцами, и я сжимаю и разжимаю их, глотая слезы, пока кровь не растекается по венам и болезненные спазмы не превращаются в слабое покалывание. И только потом осторожно приподнимаюсь с влажного каменного пола и приваливаюсь боком к холодной стене.
Задираю голову. Сквозь трещины в низком потолке проросли бледные ветвистые корни, и по ним медленно сползают вязкие черные капли. Вывернув единственную руку, я касаюсь стены и растираю непонятную жижу большим и средним пальцами. На ощупь как… масло?
Наклониться и понюхать мне не хватает сил. Уверена, если сдвинусь с места – непременно лишусь равновесия, упаду и больше не встану. Оказывается, без второй руки тело становится очень неловким. Даже каменная, хоть и нарушала баланс, была лучше, чем ничего.
В груди холодно и гулко. Я отрешенно гадаю, как выглядит теперь правое плечо. Там кровавая рана или неровный каменный край? Рубаха такая грязная, что и не разберешь, есть ли на ней кровь. А если там все же камень, не поползет ли проклятье дальше?
Хотя… я же выполнила условие. Отняла жизнь.
Я прикрываю глаза, упираюсь лбом в стену и снова вижу лицо юноши, которого лишила личности ты, а потом еще и я…
Нет, я была готова убить – не зря же бросалась на солдат то с плетью, то с клинком, – но не так. Кто знает, может, проклятье только заперло его в камне. Кто знает…
Благо остальные ушли. И как бы мне ни претило перекладывать столь тяжкий груз на чужие плечи, лучше бы им, друзьям, не возвращаться за мной и справиться самим. Не потому, что я сдалась, а потому, что толку от меня теперь немного. Ни свет, ни тьма не откликаются на зов, и нить связи с Кайо так тонка, что я боюсь ее касаться – вдруг порвется.
Так что же я могу против тебя, без магии, без рук, без веры? Только отвлечь, захватить твое внимание и подарить друзьям хоть пару лишних мгновений на подготовку.
Заслышав шорох, я вскидываю голову и снова на миг прикрываю глаза, надеясь, что это иллюзия. Но нет, к решетке, отделяющей мою клетку от соседней, прижато лицо Охотника. Он словно пытался дозваться меня, дотянуться, да так и уснул, просунув меж прутьев руку, пристегнутую длинной цепью.
Значит, не померещилось.
Неужели схватили всех?
Я дергаюсь к нему, на миг забыв, что с одной стороны покалечена, а с другой – прикована, и лишь сдираю кожу запястья о плотный железный обруч.
– Охотник, – зову я.
Пересохшее горло саднит, и голос мой не громче шелеста крыльев бабочки, но Охотник тут же открывает единственный глаз.
Покрасневший и вряд ли способный что-то разглядеть.
– Я думал, что смогу, – хрипит Охотник. – Думал, их же так мало…
И переваливается на стену со своей стороны решетки, вытащив руку.
– Остальные? – спрашиваю я.
– Ушли.
Нелепо, странно, но мне хочется смеяться. Меньше всего я ожидала, что Экзарх сдержит слово.
– Ты не должен был… – пытаюсь я сказать очевидную и никому не нужную глупость, но Охотник перебивает:
– Должен.
И снова это ослиное упрямство. С кем же он пытается расплатиться таким самоубийственным способом?
– Что ты сделал? – спрашиваю я. – Чем заслужил такое жестокое «предназначение»?
На нормальный ответ даже не надеюсь и, неуклюже развернувшись, разглядываю темницу. Довольно светлую, кстати, хотя непонятно, откуда что берется. Окон нет – одна каменная стена, пол, потолок да решетки с трех сторон. Слева – камера Охотника, справа – пустая, а спереди – коридор. Там мерцают какие-то факелы, но вряд ли они способны дать так много света, да еще такого чистого, почти белого.
Я присматриваюсь к корням на потолке, по которым все еще сочится черное масло, возможно, именно они так сияют, и в этот момент Охотник все же отвечает:
– Я был мальчишкой, когда принцесса исчезла. Был юнцом, когда королевский лесничий взял меня в ученики, а к своей двадцатой зиме уже занял его место. В тот год и прибыли олвитанцы.
Я дергаюсь, но головы не поворачиваю. Не хочу смотреть на него.
– Короля я встречал редко, но пару раз слышал, как он бормочет, мол, «надо добить эту тварь». Я думал, речь о ведьме, укравшей принцессу. Он даже посылал в ваш лес следопытов, но часть их сгинула, а прочие вернулись ни с чем. Я же знал, что смогу, что отыщу ведьмин замок. Я сам вызвался, когда олвитанцы искали проводника, и…
– Хватит, – не выдерживаю я.
Дышать тяжело. Вдруг отчетливо вспоминается наш разговор на корабле.
– Ты говорил, что ничего мне не должен…
– Я не знал, кто ты. Был уверен, что они тогда убили обеих.
Надо сказать, что я не виню его. Успокоить. Вот только это не поможет. Как мы с мамой, как Принц и его брат, как десятки других людей, Охотник стал ступенькой на пути твоего восхождения, и никакие мои слова ничего не изменят. С его-то верой в предопределенность…
– А башня? – спрашиваю я. – Ты сжег ее?
– О нет, дорогая, – отвечает совсем другой голос, и меня практически скручивает от боли.
Потому что этот голос – твой.
– Он был слишком занят, пытаясь остановить кровь, когда одна из маминых тварюшек разодрала его прелестное лицо. Заметь, маминых, не моих.
