— Ой, да ладно, это же весело. Назови это порочным удовольствием. Нет ничего плохого в том, чтобы немного почитать для развлечения.
— Воскресная «Таймс» приносит мне удовольствие.
— Скажешь тоже! Выражение твоего лица, когда ты читаешь газету, еще мучительнее, чем у Чарли, выполняющего самое трудное домашнее задание.
— Правда?
— Да, ты выглядишь так, будто тебе сверлят зубы.
Хм, ну надо же.
— Но я не могу заменить «Нью-Йорк таймс» журнальчиком «Пипл». Мне все равно надо узнавать новости.
— Это прекрасно, но «Пипл» тоже может быть для тебя хорошей практикой. Вот, например, назови всех людей на этой странице, — говорит она, вставая у меня за плечом.
— Рене Зеллвегер, Бен Аффлек, эту девицу я не знаю, и Брэд Питт.
— Кэти Холмс, жена Тома Круза. Еще кто-нибудь есть?
Я снова вглядываюсь в страницу.
— Нет.
— Кто-нибудь рядом с Брэдом Питтом? — спрашивает мать игривым тоном, так что я понимаю, что ответом должно быть не «нет» или «да», а имя.
Не пытаясь найти, кто там, я решаю рискнуть и брякаю наугад:
— Анджелина.
— Не-а, — говорит мать, своим тоном побуждая меня сделать еще одну попытку.
Хм. Никого не вижу. Ладно. Смотрим влево, ищем лево, двигаемся влево. Я воображаю, как ищу свою красную закладку, хотя ее тут и нет. О господи! Смотрите-ка, вот он!
— Джордж Клуни.
Вот в жизни бы не поверила, будто что-то, пусть даже черепно-мозговая травма, может помешать мне его заметить.
— Да, получилась хорошая практика, — говорю я, глядя в улыбающиеся глаза Джорджа.
— Отлично, я горжусь тобой, — говорит мать.
Она никогда раньше не говорила мне, что гордится мной. Ни после окончания колледжа, ни после поступления в Гарвардскую школу бизнеса, ни по поводу моей впечатляющей должности, ни даже близко не столь впечатляющих, но все же достаточных родительских навыков. Она впервые говорит, что гордится мной, после прочтения журнала «Пипл». Пожалуй, это самый странный повод для родительской гордости.
— Сара, это прекрасно, — говорит мать, переведя взгляд на мой рисунок.
— Спасибо.
— Честно, у тебя талант. Где ты всему этому научилась?
— Прошла пару курсов в колледже.
— У тебя действительно здорово получается.
— Спасибо, — опять говорю я, наслаждаясь удовольствием на ее лице от того, что я нарисовала.
— Мне даже нравится, что левые стороны предметов отсутствуют или исчезают.
— Где?
— Везде.
Смотрим влево, ищем лево, двигаемся влево. Я нахожу правой рукой левый край рисунка, а потом перемещаю внимание по картине слева направо. Первое, что я замечаю, это небо — совершенно нетронутый белый холст у левого края, постепенно переходящий в облачно-серый и почти ярко-голубой к тому времени, как я дохожу до правого края. Это выглядит примерно так, будто туманное утро выгорает справа налево вдоль горизонта. У кленов нет веток слева, у сосен — только половина зеленой хвои. И хотя заповедник простирается на много километров за пределы видимости, лес на моем рисунке растет только справа. Левая сторона каждой волны-холма уходит в плоскость, а левая половина гаража как бы растворяется в пустоте. Я забыла нарисовать флюгер-петушок: он стоит на левой стороне крыши гаража.
Я вздыхаю и беру кисточку из банки.
— Что ж, это тоже будет хорошей практикой, — говорю я, раздумывая, откуда начать заполнять пробелы.
— Нет, не надо. Лучше не трогать. Это здорово так, как есть.
— Да?
— На твою картину интересно смотреть, она как бы призрачная и таинственная, но не зловеще таинственная. Она хорошая. Лучше оставь ее как есть.
Я снова смотрю на свою картину и пытаюсь увидеть ее так, как моя мать. Я пытаюсь, но теперь, вместо того чтобы замечать только правую сторону, я замечаю все, чего недостает. Все, что неправильно.
Упущения. Недочеты. Игнорирование. Поврежденный мозг.
— Хочешь попозже посмотреть, как дети заканчивают занятия, и пообедать на лыжной базе? — спрашивает мать.
— Конечно, — отвечаю я.
И продолжаю смотреть на свою картину, на мазки, светотень, композицию, пытаясь увидеть то, что видит мать.
Пытаясь понять, что в этом хорошего.
Я сижу в отгороженном уголке столовой на лыжной базе в Маунт-Кортленде; мое правое плечо прижато к окну, выходящему на южный склон горы. Мать напротив меня вяжет непрактичный, но красивый свитер для Линуса из шерсти цвета слоновой кости. Сам же Линус спит в складной коляске. Поражаюсь, как он может спать посреди такой суматохи и шума. Приближается время обеда, и зал начинают заполнять толпы разговорчивых голодных лыжников, топочущих тяжелыми ботинками по деревянному полу. Здесь, в столовой, нет ковриков, занавесок или драпировок, так что каждый шаг и каждый голос мечется по помещению, создавая немузыкальный гул, от которого у меня в конце концов разболится голова.
