— Он лучше справляется с инструкциями, и у него чаще получается довести до конца задания, которые я даю классу.
Она вручает Бобу стопку белых листов. Все еще держа меня за левую руку, Боб передает мне их по одному. На каждом наверху — имя Чарли, написанное карандашом печатными буквами. На большинстве листов Чарли ответил на все вопросы, что само по себе замечательное достижение, и, помимо того, я вижу не более трех неправильных ответов примерно на десять вопросов на каждой странице. «Отлично! Хорошо! Прекрасно!» — написано красным маркером наверху почти каждого листа, а ко многим добавлены дополнительные восклицательные знаки и улыбающиеся рожицы. Сомневаюсь, что я когда-либо раньше видела отличные оценки на работах Чарли.
— Вот последняя, — говорит Боб.
Это листок с простенькими математическими примерами. «100 %!!!» — написано и обведено наверху. Идеальный результат для моего прекрасного неидеального мальчика.
— Можно мы это возьмем домой? — спрашиваю я, сияя.
— Конечно, — отвечает мисс Гэвин, сияя в ответ.
Не могу дождаться момента, когда, захлебываясь восторгом, покажу эту конкретную страницу со сложением и вычитанием матери, которая придет в такой же восторг, и прикреплю его на магните по центру дверцы холодильника. Или, может быть, стоит повесить его в рамочке на стену в столовой?
— Это огромный прогресс, правда? — спрашивает мисс Гэвин.
— День и ночь, — отвечает Боб.
— Я разрешаю ему пользоваться очень большой желтой каталожной карточкой, чтобы закрывать вопросы ниже того, на котором он сосредоточивается. Нарезание вопросов на полоски слишком отнимает время, к тому же другие дети заинтересовались его «крафт-проектом», и внезапно все захотели тоже резать листы. Так что я не возражаю, если вы делаете так дома, но здесь мы пользуемся желтой карточкой. И она вроде бы хорошо помогает.
— Хорошо, для нас это тоже будет проще. Он сидит или стоит? — спрашиваю я.
— Я сказала, что он может делать как удобнее, и он в основном стоит, но теперь снова возвращается к сидению. Думаю, стояние и правда помогает ему успокаиваться и сосредоточиваться на том, что он делает, но из-за этого другие дети издевались над ним. Некоторые мальчики его дразнили.
— Как, например? — спрашивает Боб.
— Ну, если Чарли стоял, кто-нибудь отодвигал его стул, так что когда он хотел сесть, то падал на пол. Один раз кто-то подложил Чарли на стул шоколадный кекс, и, закончив работу, Чарли на него сел. Его дразнили, утверждая, что шоколад — это какашка. Называли «Штаны-какуны».
Я чувствую себя так, будто мисс Гэвин только что пнула меня в грудь своей уродливой туфлей. Мой бедный Чарли! Я смотрю мимо мисс Гэвин и замечаю доску для плакатов со «звездами правописания». К списку добавлена фотография Чарли. Его глаза почти зажмурены от широченной улыбки. На доске еще четыре фотографии мальчиков, тоже улыбающихся. Минуту назад я бы сказала, что все они славные мальчуганы, но теперь вижу шайку испорченных маленьких чудовищ. Уроды! Почему Чарли ничего не сказал нам об этом?
— И что вы предприняли? — спрашивает Боб.
— Я делаю замечания детям, которые его дразнят, но уверена, большая часть проходит вне моего внимания. И к сожалению, кажется, наказания только подстрекают мальчишек.
Могу себе представить. Словесные предупреждения, если виновника не выгоняют с уроков или не отправляют к директору, только разжигают огонь. Но наверняка должно быть что-то, что мы можем сделать. В моем уме вспыхивают невероятно мстительные фантазии. Око за око, какашку за какашку. Я вжимаю свою бессильную ярость в ручку ходунков. Побить их ходунками! Мне бы помогло.
— Так что же, Чарли нужно просто это терпеть? — спрашивает Боб. — Может быть, пересадить детей, которые его достают, в другую часть класса?
— Я это сделала. Так что теперь он сможет стоять, если захочет, и никто ему не помешает, но он выбирает сидеть, когда работает. Думаю, он просто хочет быть как все.
Понимаю, как он себя чувствует.
— Я знаю, предполагается, что вы не пользуетесь этим словом в нынешнем политкорректном мире, но как вы думаете, он когда-нибудь станет нормальным? — спрашиваю я.
Мое сердце сжимается. Я знаю, что спрашиваю о Чарли, но кажется, будто о себе. Стану ли я когда-нибудь нормальной? Увижу ли когда-нибудь «100 %» на своем листе?
Мисс Гэвин держит паузу, и я вижу, как она тщательно подбирает слова, прежде чем открыть рот. Я знаю, ее ответ будет просто мнением молодой учительницы об одном маленьком ученике, основанным на очень ограниченном опыте общения с ним. Но мое сердце, которому недоступна логика, чувствует, что в том, что учительница сейчас скажет, будет правда о нашей с Чарли участи, как будто она предречет мне судьбу. Я стискиваю ручку ходунков.
