Я молчу, пораженная, и не могу начать подготовленную стандартную речь, которую каждая мать носит в кармане фартука, — про палки и камни и их отличие от слов и про то, что нужно «быть выше этого». Снова пытаюсь посмотреть налево, гадая, не тот ли это мальчик, что ковыряет в носу или заикается, но по-прежнему не могу его найти. Я поворачиваюсь к Чарли и говорю с любовью:
— Спасибо, что заступился за меня. Но драться ты не должен.
— Но… — начинает Чарли.
— Никаких «но». Никаких драк. Кроме того, эта мелочь даже не знает, о чем говорит, — объясняю я. — Я самая умная калека, какую он когда-либо видел.
Из нашего закутка в столовой на лыжной базе мы с матерью уже час смотрим, как Боб и Люси катаются вместе на «Кроличьей тропке». После долгих приставаний, нытья, просьб и торговли — и потому, что он и вправду освоил базовый уровень на прошлой неделе во время февральских каникул, — Чарли наконец выцарапал разрешение покинуть учебный склон. Мы то и дело видим его проносящимся по «Лисьему бегу». Мне никак не удается разглядеть его лицо, но представляю, как он ухмыляется от уха до уха.
— Пожалуй, я поеду обратно в дом, — говорит мать, сдвинув брови, словно борется с какой-то болью.
— Что-то не так? — спрашиваю я.
— Да нет, ничего особенного. Кажется, от солнца у меня немного заболела голова. И я плохо спала. Наверное, я вздремну вместе с Линусом. Ты хочешь поехать?
— Нет, я останусь.
— Ты уверена?
— Ага. А ты уверена, что с тобой все в порядке?
— Мне просто нужно полежать. Позвони, если я тебе понадоблюсь.
Она собирает банки с пластилином, картонные книжки и грузовички, с которыми играл Линус, и засовывает все это в его сумку с подгузниками. Потом выходит из комнаты, втискивает Линуса в коляску и уезжает.
Сейчас раннее утро, и в столовой тихо. Я выглядываю в окно, но не вижу ни Боба с Люси, ни Чарли. Мать оставила мне блокнот и карандаши, книжку с головоломками и свежий журнал «Пипл». Но я уже прочитала этот номер, и мне не хочется рисовать. Надо бы поискать слова. Мой терапевт полагает, что поиск слов может помочь мне быстрее находить самые левые буквы на клавиатуре компьютера, а мне нужно ускорить печать, если я хочу вернуться на работу, и я совершенно точно хочу вернуться на работу, так что мне стоит найти в этой книжке все слова. Но сейчас не хочется.
Решаю прогуляться без особой цели. Идти пешком здесь некуда, кроме разве что парковки, а она, пожалуй, не самое безопасное место для прогулок человека, который не сразу замечает информацию, приходящую с левой стороны, и не может быстро убраться с дороги. Но я устала сидеть в своем закутке и полагаю, что свежий воздух пойдет мне на пользу.
Мы с ходунками шагаем наружу, и меня мгновенно бодрят и освежают холодный воздух и жаркое солнце. Подхожу к соседнему зданию; я туда не собиралась, но продолжала идти, даже когда поняла, куда именно направляюсь. Я останавливаюсь на секунду, только чтобы прочитать вывеску над дверью: «Спортивная ассоциация инвалидов Новой Англии». Затем поднимаюсь по пандусу для инвалидов и вхожу.
Я с удивлением вижу, что помещение выглядит как типичная лыжная база: сосновые полы, деревянные скамейки, прозрачные стеклянные миски на стойке, наполненные грелками для рук, бальзамами для губ и козырьками от солнца, проволочная стойка, увешанная поляризационными солнечными очками. Наверное, я ожидала увидеть что-то вроде реабилитационного центра. В комнате, кроме меня, еще только один человек — молодой парень в инвалидной коляске, я бы сказала, слегка за двадцать. По его прическе ежиком и возрасту я предполагаю, что он ветеран войны в Ираке. Парень кажется уверенным и расслабленным, как будто бывал здесь уже десятки раз: пристегивает ремни к ногам и как будто меня не замечает.
— Могу я вам помочь? — с энергичной ободряющей улыбкой спрашивает мужчина, облаченный в красно-черную форменную куртку.
— Просто осматриваюсь, — отвечаю я, стараясь не встречаться с ним глазами.
— Вы лыжница? — спрашивает он.
— Была.
Мы оба награждаем мои ходунки мрачным торжественным кивком.
— Я Майк Грин, — говорит мужчина.
Он вновь улыбается, щедро рассыпая жизнерадостность, ожидая услышать в ответ мое имя, но мне что-то не особенно хочется раскрывать свою анонимность. Мужчина не отстает; его большие белые зубы выглядят еще белее по контрасту с загаром лыжника — золотисто-бронзовому по всему лицу, кроме бледной маски в форме солнцезащитных очков вокруг глаз, своего рода енот наоборот.
— Я Сара Никерсон, — говорю я, сдаваясь.
— Сара! Мы вас ждали! Рад, что вы наконец пришли.
Теперь он улыбается мне как старый друг, отчего я чувствую неловкость и настоятельное желание срочно извиниться и попытать счастья на автостоянке.
— Ждали?
— Ну да. Мы познакомились с вашей замечательной матушкой пару недель назад. Она уже заполнила за вас большинство бумаг.
А, теперь понимаю. Конечно же, она так все не оставила.
— Мне очень жаль, ей не стоило этого делать.
— Не жалейте. Мы готовы забросить вас на гору, когда захотите. Но вы правы. Вы уже не лыжница — по крайней мере сейчас.
