— Я думаю, при тех лекарственных, поведенческих и диетических изменениях, что вы уже применяете, и всем положительном подкреплении и поддержке, которую он получает, СДВГ Чарли не помешает ему достичь полного учебного потенциала. Я искренне восхищаюсь вами обоими, вы смогли так быстро начать действовать. Многие родители сто лет бы игнорировали мои слова или обвиняли меня и школьную систему, прежде чем сделать то, что сделали вы, чтобы помочь ему.
— Спасибо. Огромное облегчение это слышать, — говорит Боб. — Но как с обычными задачами вроде встраивания в коллектив?
Мисс Гэвин колеблется.
— Между нами? — наконец спрашивает она, все еще сомневаясь. — У меня есть ученица, которая все время сгрызает ногти чуть не до костей, ученик, который не может перестать ковырять в носу, еще одна напевает во время работы, а другой заикается. Каждый год детей с глубоким прикусом дразнят Багзом Банни[5], а детей в очках — четырехглазиками. Я знаю, все родители хотят, чтобы их ребенок вписался в класс, и никто не заслуживает издевательств, но то, что происходит с Чарли, для первого класса кажется мне вполне нормальным.
Я смеюсь, изгоняя из сердца страх и месть, заменяя их искренним принятием и сочувствием, которые сначала распространяются на Чарли с его желтой карточкой, и кружкой с шариками, и меньше-чем-ста-процентами, и испачканной шоколадом задницей. А потом они расширяются и включают весь его разношерстный первый класс с их безумными проделками и ненормальностями, идиосинкразиями и недостатками. А потом достигают мисс Гэвин в дурацких туфлях с ее терпением и мужеством учить их и общаться с ними каждый день. И поскольку у меня остается еще чуть-чуть сочувствия, оно дотягивается и до меня самой — тридцатисемилетней женщины, чей муж держит ее за руку, чтобы она бессознательно не хваталась за собственную грудь.
— А нормальность переоценивают, если спросите меня, — говорит мисс Гэвин.
— Согласна, — киваю я.
Мисс Гэвин улыбается. Однако меня интересует будущее Чарли. Если другие ученики перестанут ковырять в носу, дети с неправильным прикусом сходят к ортодонту, а очкарики наденут контактные линзы, то будет ли СДВГ Чарли по-прежнему делать из него аутсайдера? Спорт — отличный способ стать в коллективе своим, но Чарли трудно ждать своей очереди, оставаться на позиции, играть по правилам, а все эти качества необходимы для того, чтобы успешно играть в футбол, баскетбол, детский бейсбол. Мы записали его во все секции, которые предлагаются для его возраста, и он ходит на занятия, как в школу, потому что мы ему так велим и туда привозим. Но в каком-то возрасте, вероятно не столь уж далеком, он откажется. И потеряет все возможности влиться в компанию и подружиться со сверстниками, что дает ощущение себя частью команды. Очень жаль, что мы не живем рядом с горами. Возможно, он бы расцвел в команде сноубордистов.
— Так что продолжайте дома делать то, что делали. Я просто хотела, чтобы вы знали: он и в школе справляется гораздо лучше. Думаю, на этот раз вы будете гордиться его табелем, — говорит мисс Гэвин.
— Спасибо. Будем, — отвечает Боб.
Мы беседуем на перемене, и во время нашего разговора дети из класса Чарли играют на улице. Поскольку до возвращения в класс осталось еще несколько минут, мы с Бобом решаем подойти и поздороваться с Чарли, прежде чем Боб отвезет меня домой и вернется на работу. Мы доходим до начала длинной мощеной дорожки, когда оба останавливаемся, заметив суматоху возле качелей. Похоже, два ребенка дерутся, а один учитель с огромным трудом пытается их разнять. Вся прочая активность на площадке прекратилась на полудвижении: все смотрят, что будет. Я не могу различить лица этих двоих с того места, где стоим мы с Бобом, но в следующее мгновение узнаю одну из двух курток. Оранжевая куртка Чарли, «Норт фейс».
— Чарли! — кричу я.
Боб выпускает мою руку и бежит к Чарли. Каждый мускул в моем теле хочет тоже бежать к Чарли, но поврежденный мозг не позволяет. Мой ребенок в опасности, или беде, или в том и другом, и в пределах видимости, а я не могу ни спасти, ни отругать его. Боб теперь — на земле вместе с Чарли, а учитель оттаскивает второго мальчишку за руку. Я переставляю ходунки, шагаю, подтягиваю ногу и делаю вдох, расстроенная каждым шагом и нетерпеливым подтягиванием, злясь на себя, что я еще не там.
— Что случилось? — спрашиваю я, когда наконец дохожу до них.
Чарли пинает грязный снег и ничего не говорит. Из носа у него течет, он тяжело хватает ртом воздух. Его лицо и ногти грязные, но крови не видно.
— Давай, ответь матери, — говорит Боб.
— Он сказал плохое слово, — говорит Чарли.
Я смотрю на Боба. Наверное, это один из мальчишек, дразнивших его. Я пытаюсь посмотреть влево, чтобы увидеть, кого держит учитель, но не могу их найти.
— Этот мальчишка обзывал тебя? — спрашиваю я.
Чарли перестает пинать снег и поднимает на меня глаза.
— Нет, — отвечает он. — Он тебя обозвал. Он назвал тебя тупой калекой.
