В конце октября, перед самыми выборами в нашей стране, лорд Дэвид Оуэн, новый европейский представитель на переговорах, и представитель ООН Сайрус Вэнс, бывший государственный секретарь США, предложили разделить Боснию на несколько автономных провинций, администрации которых будут иметь все функции правительства, кроме обороны и иностранных дел, остающихся в ведении центральной власти. Провинции были достаточно многочисленными, причем основные этнические группы населения географически разделялись таким образом, что, по мнению Вэнса и Оуэна, районы, контролировавшиеся сербами, не могли влиться в возглавлявшуюся Милошевичем Югославию и образовать Великую Сербию. В связи с этим планом возникало несколько проблем, две из которых создавали наиболее серьезные сложности: во-первых, поскольку правительства автономий получали широкие полномочия, было ясно, что безопасное возвращение мусульман в их дома, находящиеся в контролировавшихся сербами районах, невозможно; во-вторых, неопределенность границ могла спровоцировать продолжение агрессии сербов, стремившихся расширить контролируемые ими территории, а также продление конфликта, хотя и менее острого, между хорватами и мусульманами.
К тому моменту, когда я стал президентом, эмбарго на поставки оружия и поддержка европейскими странами плана Вэнса — Оуэна ослабили сопротивление мусульман, хотя продолжали поступать сведения о расправах сербов над мирным мусульманским населением и о нарушениях прав человека в концентрационных лагерях. В начале февраля я решил не поддерживать план Вэнса — Оуэна. Встретившись 5 февраля с премьер-министром Канады Брайаном Малруни, я был рад услышать, что этот план не нравится и ему. Через несколько дней мы завершили анализ политики в отношении Боснии, и Уоррен Кристофер заявил, что США хотели бы добиться заключения нового соглашения и готовы способствовать его проведению в жизнь.
Двадцать третьего февраля Генеральный секретарь ООН Бутрос-Гали согласовал со мною чрезвычайный план доставки боснийцам гуманитарных грузов, которые предполагалось сбросить с самолетов. На следующий день, на моей первой встрече с Джоном Мейджором, британский премьер-министр также поддержал эту идею. Припасы, сброшенные с самолетов, помогли многим людям остаться в живых, однако никоим образом не повлияли на причины этого кризиса.
К марту мы, казалось, добились некоторого прогресса. Экономические санкции были ужесточены и, по-видимому, наносили ущерб сербам, которых также тревожила возможность военных действий НАТО. Однако мы были еще очень далеки от единой политики. 9 марта состоялась наша первая встреча с президентом Франции Франсуа Миттераном, который разъяснил мне, что, хотя он и направил в Боснию пять тысяч французских военнослужащих в составе сил ООН по оказанию гуманитарной помощи и сдерживанию насилия, он больше сочувствует сербам, чем я, и в меньшей степени готов согласиться с идеей единой Боснии, возглавляемой мусульманами.
Двадцать шестого марта я встретился с Гельмутом Колем, которому не нравилось то, что происходило в Боснии, и который, как и я, выступал за отмену эмбарго на поставки оружия. Однако нам не удалось убедить Великобританию и Францию изменить свою позицию. Они считали, что отмена эмбарго лишь продлит войну и поставит под угрозу находившихся на месте событий военнослужащих сил ООН, в состав которых, в отличие от нашего контингента, входили войска этих стран. 26 марта Белый дом посетил также Изетбегович, чтобы встретиться с Алом Гором, благодаря помощнику по национальной безопасности которого, Леону Ферту, мы добились повышения эффективности этого эмбарго. И Коль, и я сказали Изетбеговичу, что делаем все возможное, чтобы убедить европейцев занять более активную позицию в его поддержку. Через пять дней после этого нам удалось убедить ООН распространить зону, «закрытую для полетов», на все воздушное пространство над Боснией, чтобы, по меньшей мере, лишить сербов преимущества, которое обеспечивала им монополия на ВВС. Это стало заметным достижением, однако убийства все равно продолжались.
