Я покидал Ванкувер, еще больше веря в Ельцина и лучше понимая масштабы стоявших перед ним проблем и его непреклонную решимость сними справиться. Он мне нравился. Ельцин был похож на большого медведя и полон бросающихся в глаза противоречий. Он вырос в трудных условиях, и по сравнению с ним у меня было детство как у Рокфеллера. Он мог бы показаться грубым, однако обладал острым умом, позволявшим ему схватывать все тонкости ситуации. В какой-то момент он мог нападать, а в следующую минуту — обнимать вас. Он попеременно казался то трезво расчетливым, то искренне эмоциональным, то мелочным, то щедрым, то недовольным всем миром, то очень веселым. Однажды, когда мы вместе шли по коридору моего отеля, один российский журналист задал ему вопрос, доволен ли он нашей встречей. Он быстро ответил: «Доволен? Нельзя быть довольным, если рядом нет красивой женщины. Но я удовлетворен». Всем известно о пристрастии Ельцина к водке, но в целом на всех наших встречах он всегда был собран, хорошо подготовлен и достойно представлял свою страну. В сравнении с вполне реалистичными альтернативными вариантами можно сказать, что России повезло, что он оказался у руля. Ельцин любил свою страну, ненавидел коммунистическую систему и хотел, чтобы Россия была великой державой и шла правильным путем. Когда кто-нибудь язвительно упоминал о пристрастии Ельцина к выпивке, я вспоминал слова, якобы сказанные Линкольном, когда вашингтонские снобы позволили себе аналогичную критику в адрес генерала Гранта, на тот момент, безусловно, самого энергичного и успешного полководца Гражданской войны: «Узнайте, что он пьет, и давайте это другим генералам».
Вернувшись в Вашингтон, я вновь увеличил размеры комплексной программы помощи, предложив предоставить 2,5 миллиарда долларов всем бывшим советским республикам, с тем чтобы две трети этой суммы получила Россия. 25 апреля значительное большинство российских избирателей поддержало Ельцина, его политику и его стремление добиться избрания новой Думы. Хотя прошло немногим больше ста дней после моего вступления в должность президента, мы значительно продвинулись вперед в вопросе оказания поддержки Ельцину и российской демократии. К сожалению, этого нельзя было сказать о наших усилиях с целью положить конец массовым убийствам и этническим чисткам в Боснии.
В 1989 году, когда начался распад Советского Союза и ускорился крах коммунистических режимов в странах Европы, разные страны по-разному отвечали на вопрос, какая политическая философия придет на смену коммунистической. Самая западная часть бывшей советской империи открыто предпочла демократию, за которую десятилетиями выступали иммигранты из Польши, Венгрии, Чехословакии и балтийских государств, обосновавшиеся в США. В России Ельцин и другие демократы вели арьергардные бои с коммунистами и националистами-экстремистами. В Югославии, стремившейся сгладить противоречия между входившими в нее образованиями, пестрыми по этническому и религиозному составу, сербский национализм, вождем которого был самый влиятельный политический деятель в стране, Слободан Милошевич, возобладал над демократией.
К 1991 году самые западные провинции Югославии — Словения и Хорватия, обе с преимущественно католическим населением, провозгласили независимость от Югославии. Затем начались бои между Сербией и Хорватией, распространившиеся на Боснию, провинцию Югославии с самым пестрым этническим составом, где мусульмане составляли около 45, сербы — немногим более 30, а хорваты — около 17 процентов населения. Так называемые этнические разногласия в Боснии на самом деле имели политическую и религиозную основу. Босния была объектом трех имперских экспансий: католической Священной Римской империи — с запада, православных христиан — с востока и мусульманской Османской империи — с юга. В 1991 году Боснией руководило возглавлявшееся ведущим мусульманским политиком Алией Изетбеговичем коалиционное правительство национального единства, в состав которого входил лидер воинствующих сербских националистов Радован Караджич, психиатр из Сараево.
