В одном из писем она сообщила Нэтаки, что «Диана» значит Сам-и-а-ки (Женщина Охотник); что так звали женщину Солнца (богиню), которая жила давным-давно и не была замужем. «И я должна поступить так же, – сделала девушка трогательную приписку, – потому что никто из достойных людей не полюбит меня, некрасивую и темнокожую индейскую девочку».
– Кьяй-йо! – воскликнула Женщина Кроу, когда я прочел это вслух. – Я думаю, любой юноша в нашем лагере был бы рад взять ее в жены.
– Мне кажется, я понимаю, в чем дело, – сказала Нэтаки задумчиво. – Кажется, понимаю. Обычаи ее племени – уже больше не ее обычаи. Она стала белой женщиной во всем, кроме цвета кожи.
Каждую зиму со времени своего отъезда Эштон писал, что весной приедет навестить нас, но ни разу не выполнил своего обещания. Мы пришли к заключению, что он уже никогда не приедет, как вдруг, к нашему удивлению, в один июньский день наш друг сошел на берег с парохода. Мы были очень рады пожать ему руку, и он тоже, на свой тихий лад, казалось, был не менее доволен. Все пошли в наш дом; женщины, увидев гостя, в изумлении прикрывали рот ладонью, а потом подходили пожать ему руку. «Ок-и кут-ай-им-и», – говорили они. Как вы помните, так они прозвали его, Никогда не Смеется, хотя Эштон этого не знал.
Наш друг остался прежним: молчаливым, с тем же грустным выражением глаз, хотя по приезде он говорил больше обычного и шутил с женщинами, а мы с Ягодой служили переводчиками.
– Вам должно быть стыдно, – сказала Эштону Нэтаки, – что вы приехали один. Почему вы не привезли Диану?
– Она занята: девочка учится и вряд ли могла бы оставить занятия. Вы бы поглядели, какой она стала леди! Она посылает вам всем привет и подарки, которые я вручу, как только доставят мой чемодан.
Нэтаки требовала, чтобы я рассказал товарищу, как девушка тоскует по родине, но я не соглашался.
– Нечего нам вмешиваться в его дела, – уверял я.
Мы с Нэтаки уступили Эштону свою комнату и перебрались в палатку, поставленную рядом с домом. Но ненадолго.
– В этой стране летом не следует жить в доме, – заметил Эштон как‐то утром. – С той самой поры, как я уехал, я мечтаю опять пожить в вашей палатке. Сколько раз я вспоминал ложе, покрытое шкурами бизона, и веселый огонь в очаге. В таком месте можно отдыхать и мечтать. Я хотел бы еще раз испытать все это.
Я пообещал помочь. Наша палатка почти совсем истрепалась, и Нэтаки послала весточку своей матери в лагерь пикуни – они стояли где‐то на реке Титон, – чтобы та достала хорошую палатку и отправила ее сюда. Когда палатка прибыла, мы поставили ее, и Эштон поселился в ней вместе с нами. Он часами сидел или полулежал на своем ложе, как когда‐то, и молча курил, курил… Мысли у него были невеселые, и тень лежала у него на лице. И так же, как когда‐то, мы с Нэтаки гадали, что его мучает. Моя жена огорчалась из-за него и много раз говорила: «Он очень-очень несчастен. Я его жалею».
Однажды вечером пришел пароход, но никто из нас не пошел смотреть, как он пристанет: пароходы стали уже привычным зрелищем. Мы только закончили ужинать в доме, Нэтаки убрала со стола и зажгла лампу. Эштон еще не вернулся в палатку: он стоял около лампы и чинил чубук своей трубки. Послышалось шуршание шелка, и высокая изящная женщина, переступив через порог, нетерпеливым движением подняла вуаль и почти бегом бросилась к Эштону, протягивая руки умоляющим жестом. Это была Диана.
– Мой вождь, – воскликнула она, – прости меня! Я не могла устоять. Мне так хотелось увидеть родную страну, прежде чем вернуться в школу, что я покинула сестер и приехала сюда. О, не сердись, прости меня!
Эштон схватил ее за руки и притянул почти вплотную к себе. Я и не думал, что лицо его может так просветлеть. Насколько я видел, оно просто сияло любовью, гордостью и радостью.
– Дорогая моя, дорогая моя! – повторял он, слегка запинаясь. – Не сердиться на тебя? Простить? Твои желания – всегда мои желания. Видит бог, я только и хочу, чтобы ты была счастлива. Почему ты мне ничего не сказала? Мы могли бы уехать сюда вместе.
Девушка заплакала. Нэтаки, поначалу смотревшая почти со страхом на эту высокую стройную девушку, так непривычно одетую, подошла и сказала:
– Дочь моя – ведь ты моя дочь?
– Да! – прошептала девушка, и они обнялись.
Мы, мужчины, вышли один за другим и оставили их одних. Эштон пошел в палатку, мы с Ягодой отправились пройтись по дороге.
– Господи! – воскликнул Ягода. – Вот уж не думал, что кто‐нибудь нашей крови может стать таким. Да она с легкостью даст сто очков вперед любой белой женщине. Я не могу объяснить, в чем разница между ней и ими, но она сразу видна. В чем тут дело?
– Ну, – отозвался я, – думаю, в образовании и общении с хорошо воспитанными людьми. А кроме того, некоторые женщины от природы обладают особой грацией. Я и сам не могу это как следует объяснить.
– А ты заметил, как она одета? – добавил Ягода. – Будто бы просто, но сразу чувствуешь, что платье стоит кучу денег и что шил его настоящий мастер. А медальон у нее на груди весь в жемчуге, а посередине крупный бриллиант. Ну и ну!
