Последний в эту навигацию пароход разгружался у набережной; на следующее утро он собирался отправиться в Сент-Луис. Я вернулся в лагерь и стал готовиться к отъезду. Делать было почти нечего, только упаковать немного индейских вещей, которые я хотел взять с собой на родину. Нэтаки поехала обратно в форт вместе со мной, и мы провели вечер с Ягодой и его семьей. Это были для меня невеселые минуты. Мать Ягоды и верная старая Женщина Кроу обе долго и серьезно читали мне лекцию об обязанностях мужа по отношению к жене, о верности – мне было больно слушать их, так как я собирался сделать именно то, что они так сурово осуждали.
Наутро я расстался с Нэтаки, пожал всем руки и поднялся на борт. Пароход вышел на середину реки, повернул, и мы понеслись вниз по быстрому течению через Шонкинскую косу и по излучине. Старый форт и счастливые дни прошедшего года превратились в воспоминания.
На пароходе было много пассажиров, главным образом золотоискателей из Хелины и Вирджиния-Сити, которые возвращались в Штаты с бо́льшим или меньшим количеством золотого песку.
Они играли в карты и пили, и я в тщетной попытке избавиться от своих мыслей присоединился к их безумной компании. Помню, что проиграл за раз триста долларов и что мне было очень плохо от скверных спиртных напитков. Около Кау-Айленд я чуть не упал за борт. Мы наехали на большое стадо бизонов, плывших через речку, и я попытался, стоя на носу судна, накинуть веревку на огромного старого самца. Петля удачно охватила его голову, но я и три моих помощника не рассчитывали на такой рывок, какой испытали, когда веревка натянулась. Мгновенно ее вырвало у нас из рук. Я потерял равновесие и полетел бы вслед за веревкой в воду, если бы стоявший позади человек не схватил меня за ворот и не оттащил назад.
Каждый вечер мы пришвартовывались к берегу. Когда вошли в Дакоту, стали дуть встречные ветры. В начале октября, когда мы прибыли в Каунсил-Блафс, я с радостью покинул пароход и сел в поезд Тихоокеанской железной дороги. Через несколько дней мы прибыли в маленький город в Новой Англии, где был мой дом.
Я смотрел на город и его жителей новыми глазами. Я был равнодушен к ним. Место было красивое, но все перегороженное заборами, а я целый год прожил там, где оград не знают. Люди здесь в городе были неплохие – но какая узость мысли! Их жеманные и скованные условностями манеры тоже напоминали безобразные заборы, огораживающие здешние фермы. Вот как большинство из жителей меня приветствовали: «А, юноша, значит, ты вернулся домой? Целый год у индейцев прожил? Чудо, что тебя не оскальпировали. Индейцы, я слыхал, ужасный народ. Что ж, погулял, и будет. Я думаю, ты теперь остепенишься и займешься каким‐нибудь делом».
Только с двумя людьми во всем городишке можно было говорить о том, что я видел и делал, так как только они смогли понять меня. Один из них был бедным маляром, с которым порядочные люди не общались, так как он не посещал церковь, а иногда среди бела дня заходил в бар. Другой держал бакалейную лавку. Оба они охотились на лисиц и куропаток и любили жизнь в диких местах. Вечерами я долго сидел с ними у печки в лавке, после того как степенные деревенские люди укладывались спать, и рассказывал об обширных прериях и горах, о диких животных и краснокожих. Воображение рисовало моим новым друзьям эту чудесную страну и свободную жизнь в ней, и они вскакивали от волнения и шагали по комнате, вздыхая и потирая руки. Им хотелось увидеть, испытать то, что видел и пережил я, но они увязли в колее, не имея возможности оставить дом, жену, детей. Я жалел их.
Но даже им я ничего не говорил еще об одной ниточке, которая привязывала меня к солнечной стране индейцев. Не было ни минуты, когда бы я не думал о Нэтаки и той несправедливости, которую совершил по отношению к ней. За несколько тысяч миль, разделяющих нас, я видел ее мысленным взором, видел, как она с безучастным видом помогает матери в разных домашних делах в палатке; больше не слышно ее звонкого, открытого, заразительного смеха, а выражение глаз далеко не счастливое. Так я видел ее в воображении днем, а по ночам – во сне. Я просыпался, зная, что только что говорил с женой на языке черноногих и пытался оправдаться перед ней.
