Дни проходили убийственно однообразно в постоянных спорах с родными. Слава богу, с матерью спорить не приходилось; думаю, она сочувствовала мне. Но были еще дяди и тети, а также старые друзья моего давно умершего отца. Все они, конечно, имели самые лучшие намерения и считали своей обязанностью давать мне советы и заботиться о моем будущем. С самого начала мы с родичами заняли противоположные позиции. Первым делом меня притянули к ответу в связи с отказом посещать церковь. Посещать церковь! Слушать проповеди о предопределении и о геенне огненной, уготованной всем, кто уклонится от трудного, но праведного пути, – я уже в такое не верил. Год, проведенный с матерью-природой, и обильный досуг для размышлений научили меня многому. Не проходило дня, чтобы кто‐нибудь из родных не прочитал мне нотацию за то, например, что я выпил невинный стаканчик пива с каким‐нибудь траппером или проводником из Северных лесов. В любом из этих простых лесных жителей было больше настоящей человеческой душевности, больше широты взглядов, чем в сердцах всех моих воспитателей.
Наискосок от нас через дорогу жил добрый старый член методистской общины. У него была привычка по воскресеньям забираться в мансарду и молиться. В летний день, когда окна бывали открыты, я часами слышал, как он молит Бога простить ему многие тяжкие грехи и даровать скромное местечко в райских кущах. Он частенько приходил ко мне и уговаривал изменить образ жизни. Изменить образ жизни! Интересно, думал я, почему все так обо мне беспокоятся? Разве этот человек счастлив? Нет, он живет в вечном страхе перед мстительным Богом. А я лишь был ласков с «паршивыми овцами», жаждущими услышать доброе слово, я заходил в бар отеля среди бела дня и чокался с ними. По моему мнению, в этом не было греха. Но глубоко в сердце я носил большую тяжесть. Но одно зло я совершил, большое зло. Что теперь будет с Нэтаки?
И вот настал вечер, когда все «доброжелатели» собрались у нас дома. Они решили, что я должен купить дело уходящего на покой купца, который за сорок или пятьдесят лет скопил небольшое состояние. Это была последняя капля. Я восстал и попытался высказать родным, что я думаю о том ограниченном существовании, которое они ведут. Но не нашел слов и, схватив шляпу, выбежал из дома. Я вернулся уже после полуночи, но мать ждала меня. Мы сели у камина и поговорили обо всем. Я напомнил ей, что с ранних лет предпочитал лес и реку, ружье и удочку всем так называемым светским развлечениям; признался, что не в состоянии жить в нашем городке или даже большом городе и заниматься каким‐нибудь городским делом, особенно таким, которое вынудит меня торчать в магазине или в конторе. И эта мудрая женщина согласилась, что бесполезно заниматься подобными вещами, раз у меня сердце не лежит к городской жизни, и лучше всего мне вернуться в прерии и горы, раз уж я так их полюбил.
О Нэтаки я не сказал ничего. Когда‐нибудь в будущем, решил я, мать узнает от меня все. Впервые за последние несколько недель я лег спать с легким сердцем. Два дня спустя я сел в поезд. Прибыв в Сент-Луис, я остановился в гостинице «Плантерс» у радушного Бена Стикни. Тут я установил связь с той средой, которая меня интересовала. Я встречал здесь людей из Техаса и Аризоны, из Вайоминга и Монтаны, и мы говорили об открытых просторных землях, об индейцах и торговле бизоньими шкурами, о скоте и золотоискателях, о разных пережитых нами приключениях. Мы собирались вечерами в холле, сидели и курили далеко за полночь или же всей компанией ходили знакомиться с городом вполне на западный манер. Даже если мы бывали чуть-чуть навеселе, то полиция относилась к этому снисходительно: полицейские смотрели в другую сторону, когда мы в своих широкополых шляпах проходили мимо гурьбой, иногда распевая во весь голос.
Я не забывал и Нэтаки. Купив еще один чемодан, я часами бродил по магазинам, набирая разные предметы туалета с интересным и красивым узором, нитки бус, два браслета змейкой, золотое ожерелье и всякие другие вещи, дорогие женскому сердцу. Под конец чемодан был так набит, что я едва закрыл его. Собрав свои вещи, я сел в поезд, идущий в Коринн (штат Вайоминг). Мы пробыли в пути, помнится, четверо суток. Оттуда я неделю ехал верхом до Хелины и еще два дня – до форта Бентон. Первое, что я спросил: «Где Ягода?» Торговец на пункте ответил, что Ягода в устье Марайас с пикуни, но мать его и Женщина Кроу живут здесь, в долине, выше по реке. Подмигнув мне, лавочник понимающе добавил, что, кажется, с ними живет одна молодая женщина по имени Нэтаки.
Было еще раннее утро. Я вышел из лавки и побежал по пыльной тропе. Из трубы домика начал подниматься легкий дымок. Я толкнул дверь и вошел. Нэтаки стояла на коленях перед очагом, раздувая неохотно разгоравшееся пламя.
– Ах, – воскликнула она, вскакивая и подбегая ко мне, – он приехал! Мой муж приехал! – Она обняла меня и поцеловала, а через мгновение уже помчалась в другую комнату с криком: – Проснитесь, вставайте, мой муж вернулся!
