– Теперь, – продолжал он, – передайте моей девочке следующее: скажите, что я хочу взять ее с собой и поместить там в школу, где будет много других хороших девочек и где добрые женщины в черных платьях будут о ней заботиться, учить ее читать, писать, шить и делать многие полезные вещи.
Это предложение очень удивило нас с Ягодой, а когда его перевели женщинам, те просто растерялись. Наступило длительное молчание. Все мы ждали решения девочки, но не сомневались, что она откажется покинуть нас. Мы удивились еще больше, когда она наконец ответила, что поедет. Потом она подбежала к Нэтаки, спрятала лицо у нее в коленях и заплакала. Мы, мужчины, взяли шляпы и вышли из дому.
– Я уже довольно давно обдумывал это, – признался нам Эштон, когда мы уселись на берегу реки и раскурили трубки. – Интересно увидеть, какое действие окажет на девочку получение действительно отличного образования и как она его применит. Как по-вашему, план удачный?
– Один только бог знает, – ответил Ягода. – Образование может сделать ее очень несчастной. Это непременно случится, если белые будут избегать общения с ней и презирать ее за индейскую кровь, несмотря на хорошее образование и развитие всяческих талантов. С другой стороны, образование может превратить ее в благородную женщину, приносящую людям пользу. Во всяком случае, я советую попробовать.
– Но, Ягода, старина! – возмутился я. – Белые вовсе не презирают индейцев. Я уверен, что те мои соотечественники, кого можно назвать настоящими людьми, глубоко уважают индейцев.
– Знаю я этих белых, – не сдавался Ягода. – Я только наполовину индеец, но и мне от них в свое время досталось.
– Но от кого именно: от достойных мужчин или от невежественных грубиянов?
Мой друг признал, что многие обращались с ним хорошо и с уважением.
– Итак, – закончил Эштон, – девочка поедет со мной. Я отвезу ее в Сент-Луис и помещу в хорошее учебное заведение. У нее будет все, что можно купить за деньги. Кроме того, я составлю завещание и обеспечу ее на случай моей смерти. Я предпочитаю, чтобы мое наследство получила она, а не кто‐нибудь другой.
Однажды рано утром мы пошли на набережную проводить их. Накануне вечером, пока укладывали немногие вещи, которые мы могли дать девочке, она горько плакала. Нэтаки уверяла, что ей незачем уезжать, если она не хочет расставаться с нами, что Никогда не Смеется и не подумает поступить против ее воли. Но девочка отвечала, что исполнит его желание.
– Он спас меня, – говорила она, – и я принадлежу ему. Знаю, он желает мне добра.
На пароходе уже развели пары, прогудел гудок, и пассажиры пошли садиться. Девочка стояла очень тихо, с сухими глазами. Она поднялась следом за Эштоном по сходням с накинутой на голову шалью, частично закрывающей лицо, и они вышли на верхнюю палубу. Пароход выбрался на середину реки, медленно повернул, после чего быстро исчез за изгибом берега.
Мы в задумчивости отправились домой.
– Не нравится мне все это, – сказала Женщина Кроу. – Что у нас общего с обычаями и ученостью белых? Солнце дало нам прерии, горы и реки, бизонов и оленей. Вот и все, что нам нужно.
– Ты говоришь правду, – поддержала ее старая миссис Берри, – но все‐таки я рада, что мой сын уезжал на юг, в далекую страну белых, ведь то, чему он там научился, полезно. Он умеет писать, как они, и читать написанное. Он торговец и умеет покупать и продавать. Он выше вождей, потому что они приходят к нему за советом.
– Мне кажется, – заметил я, – что следовало отправить вместе с ними Нэтаки.
– Вы только послушайте его! – воскликнула моя жена и, схватив меня за плечо, столкнула с тропы. – Как будто он сам не может учить меня. Но он не хочет, хотя я просила его об этом сотни раз.
Нэтаки всегда огорчалась, что не умеет говорить по-английски. Я не учил ее, так как с первой встречи понял, что она никогда не сможет овладеть произношением некоторых наших согласных – эти звуки совершенно чужды языку черноногих. Чем слышать, как Нэтаки коверкает наш язык, я предпочел, чтобы она на нем совсем не говорила. К тому же я умел объясняться на ее языке и с течением времени пользовался им все более бегло. Я считал, что нам достаточно общества друг друга, и не думал, что нам когда‐нибудь придется часто бывать в обществе белых, особенно белых женщин. Большинство последних, живших в пограничных районах, ненавидело индианок, особенно жен белых; в равной степени они ненавидели и белых, женатых на индианках, и не упускали случая показать свое отношение.
Ягода очень остро сознавал это и временами страшно расстраивался из-за оскорблений, которые ему наносили. Всего раз, вскоре после отъезда Эштона с опекаемой им девочкой, друг рассказал мне об одном таком случае. Мне кажется, история эта во многих отношениях показательна и печальна. Она так врезалась мне в память, что я могу повторить рассказ Ягоды слово в слово.
