Они преследовали нас довольно долго, примерно на протяжении двух миль, но нам в конце концов удалось их остановить – или, возможно, они решили, что лучше не рисковать и не приближаться к нашему лагерю. Один из них меня поцарапал. Ну, ему уже больше не стрелять: я в него попал. Он плюхнулся на землю. Девочка? Они подстрелили ее лошадь, но я успел подхватить ее и посадил к себе. После того я уже не мог пользоваться ружьем, не то показал бы результат получше. И знаете, если бы не несчастные оскальпированные трупы, валяющиеся теперь в прерии, я бы сказал, что получил огромное удовольствие.
Поскольку нога у Эштона плохо сгибалась и болела, мы на несколько дней отложили отъезд из лагеря. Один из пикуни, раненный в стычке, умер ночью. Напавший на охотников отряд оказался ассинибойнским; противник потерял в общем семь человек; пикуни, преследовавшие ассинибойнов от нашего лагеря, настигли и убили еще двоих отставших.
Нэтаки стала покровительницей и опекуншей юной сироты. У девочки были две тетки, сестры убитой матери, но они вышли замуж за черноногих и жили далеко на севере. В лагере пикуни у нее не осталось никакой родни. Девочке – робкой, тихой, тоненькой – было тринадцать или четырнадцать лет. Сейчас она держалась еще тише, чем обычно, не разговаривала ни с кем, только отвечала на наши вопросы и потихоньку плакала. Нэтаки отдала малышке часть своей одежды, а Женщина Кроу подарила ей шаль.
Когда девочка появилась в чистом ситцевом платье с аккуратно заплетенными и перевязанными темно-красной лентой волосами, она понравилась даже Эштону с его изысканным вкусом.
– Очень славненькая девушка! – заметил он. – Бедняжка! Что с ней будет?
– Ну, – напомнил я ему, – здесь же не цивилизованное общество. Ее радушно примет и будет кормить любая семья в лагере.
Так и получилось. В нашу палатку приходили женщины и предлагали, чтобы девочка жила с ними. Каждая уверяла, что очень дружила с ее матерью и потому хочет, чтобы ее дом стал приютом для осиротевшей девочки. Нэтаки неизменно заявляла, что девочка свободна и может уйти или остаться, и тогда сирота отвечала, что все они очень добры, но она предпочитает пока что оставаться там, где живет сейчас.
Когда я рассказал Эштону, о чем просят посетительницы, он, видимо, удивился и признался, что немного сомневался в справедливости моего мнения о доброте и душевной широте индейцев. Он долго сидел и курил, молча о чем‐то размышляя, а затем скорее в шутку, чем всерьез, попросил меня сказать девочке, что он спас ее от ассинибойнов и потому считает своей собственностью: он в некотором роде теперь ее отец. Но для спасенной это не было шуткой. Она приняла его слова очень серьезно и ответила:
– Я знаю, теперь он мой вождь. Я согласна.
Неожиданный ответ явно удивил Эштона и заставил призадуматься.
Примерно через неделю мы уложились и двинулись в форт в сопровождении дяди Нэтаки, который должен был отвести обратно в табун наших лошадей, так как мы не могли держать их в форте. Однако нам следовало задержаться в лагере подольше, так как у Эштона от езды снова открылась рана. Когда мы прибыли в форт, американец недели две почти не вставал со своего ложа, и молоденькая сирота ухаживала за ним и была очень довольна, если ей удавалось избавить своего покровителя от лишних движений.
Чтобы как‐то скоротать время, Эштон начал учить ее простым английским словам и коротким фразам. Смешно было иногда слышать, как она путает слова, говоря, например: «Корова, он вода пьет». Но мы не смеялись, ведь иначе уроки сразу кончились бы: немало многообещающих юных индейцев переставали учиться из-за неосмотрительных насмешек учителя.
Ягода вернулся в форт дня через два после нашего приезда, и мы начали планировать зимнюю торговлю и составлять списки необходимых товаров. Будем ли мы торговать в лагере или построим торговый пункт и где именно – зависело целиком от зимних планов индейцев. Эштон собирался зимовать с нами там, куда мы отправимся, но однажды получил письмо, изменившее его планы. Он не сказал нам ничего, кроме того, что ему необходимо поскорее вернуться в Штаты. Собственно говоря, он ни разу не заикнулся ни о своих делах, ни о семействе. Мы только знали, что он оказался человеком с добрым характером, хорошим товарищем, на которого можно целиком положиться.
– Надеюсь, я не очень любопытен, – сказал мне Ягода, – но все‐таки хотелось бы знать, что мучит нашего друга, о чем он всегда скорбит и что заставляет его вернуться. Совершенно ясно, что ехать ему не хочется.
Я чувствовал то же, что и Ягода, но, как и он, не мог задавать Эштону вопросы.
До закрытия навигации должно было прийти еще несколько пароходов, и наш друг постоянно откладывал отъезд. Как‐то вечером, когда мы все собрались в общей комнате, разговор зашел о предстоящем отъезде. Эштон обещал, что вернется, как только сможет; если не зимой, то весной с первым пароходом.
