«Когда я был еще ребенком, – начал он, – мой отец, как я вспоминаю, часто упоминал о принадлежавшей ему ферме в Миссури. Оставив службу в Американской пушной компании, он стал независимым торговцем и почти ежегодно ездил в Сент-Луис для сбыта мехов. Постепенно его пребывание там становилось все продолжительнее, и наконец он совсем прекратил занятие торговлей и остался на юге, на своей ферме, лишь изредка навещая нас. Несмотря на юный возраст, я чувствовал сильное желание самому стать торговцем и усердно работал у тех, к кому отец помещал меня, начиная с майора Доусона, служившего здесь начальником фактории компании. Доусон и его клерки относились ко мне хорошо и охотно помогали в обучении чтению и письму. Хоть это и нескромно, могу сказать, что получалось у меня отлично, и отец рассчитывал со временем отправить меня учиться в школу в Штатах.
Случилось наконец так, что отец, уехав, не возвращался два года подряд. Мои друзья решили сами взяться за дело и отправить меня в знакомую школу в Сент-Джо в штате Миссури. Они набили мне карман деньгами и посадили на пароходик, который отошел в первых числах сентября. Стоимость проезда вниз по реке составляла, кстати, триста долларов, но меня всю дорогу везли зайцем. Путешествие было долгое и скучное, особенно в нижнем течении реки, где она двигалась медленно и пароход задерживали встречные ветры. Мы прибыли в Сент-Джо поздней осенью, и я сейчас же отправился в выбранное для меня место, школу-пансионат, куда принимали также и приходящих учеников. Тут‐то и начались неприятности. Хотя несколько товарищей по школе относились ко мне хорошо, большинство обижало меня и насмехалось надо мной, называя “грязным индейцем” и другими оскорбительными прозвищами. Я терпел, сколько мог, пока они не начали напрямую обзывать меня трусом. Это я‐то трус, хотя уже побывал в двух настоящих битвах, где были убитые, и сам тоже стрелял в бою! Тут уж я не стерпел, засучил рукава и дал троим или четверым хорошую взбучку, хотя совсем не привык к дракам такого рода. После этого меня оставили в покое, но все равно продолжали ненавидеть.
Я не писал отцу, где нахожусь, так как у меня созрел план устроить ему маленький сюрприз. Когда подошли рождественские каникулы, я отправился к отцу погостить. Часть пути я проехал в поезде, и путешествие показалось мне замечательным. Потом я пересел в дилижанс, и однажды вечером меня высадили милях в двух от отцовского дома. Я пошел пешком, расспрашивая дорогу, и в сумерках увидел отцовское жилище, очень славный, чистенький, выбеленный домик, окруженный хорошими фруктовыми и другими деревьями. Кто‐то шел в мою сторону по дороге, я всмотрелся – отец! Когда он узнал меня, то пустился бегом, обхватил меня за плечи, поцеловал и сказал, что любит меня больше всех остальных. Я не понял, что значит “больше всех остальных”, но скоро узнал, о чем шла речь. Отец задал мне множество вопросов – как я добрался, как поживают моя мать и все его друзья; потом несколько минут постоял молча, опираясь на мое плечо, и наконец произнес:
– Мой мальчик, я надеялся, что ты никогда не узнаешь того, что я должен тебе сказать; во всяком случае, узнаешь не раньше, чем я умру. Но сейчас я должен признаться: вон там, в этом доме, живет женщина, на которой я женился, и у нас есть дети, мальчик и девочка. Я могу ввести тебя туда и представить только как друга, как сына старинного моего приятеля из Монтаны. Мне стыдно, но иначе никак. Ты согласен?
– Да, – ответил я, – я пойду с тобой.
И мы пошли в дом.
Жена отца, очень милая женщина, и дети, оба младше меня, были добры ко мне. Они мне понравились против моей воли, но в то же время я очень печалился. Ночью, отправившись спать в свою комнату, я даже плакал.
Мы с отцом много раз беседовали наедине, и он все повторял, что любит меня больше остальных детей, что я для него на первом месте. Конечно, я не мог долго оставаться в их доме, положение мое было слишком тягостно. В последний раз, когда мы с отцом разговаривали, он спросил, собираюсь ли я рассказать матери о том, что узнал. Я ответил, что не намерен ничего рассказывать. Так мы расстались, и я вернулся в школу. И сейчас моя мать ничего не знает о другой жизни моего отца. Он приезжает и живет с нами, иногда целое лето. Мать его любит, и я уверен: если бы она все узнала, это убило бы ее. И узнай о моей матери та женщина, ее бы это тоже убило. Но ведь он мой отец, и я люблю его. Не могу не любить, что бы он ни сделал».
