– Отличный выстрел, – заметил я. – Очевидно, вам уже раньше приходилось иметь дело с ружьем.
– Да, – сказал Эштон, – я много стрелял в свое время в горах Адирондак, в Мэне и Новой Шотландии.
Мы повели наших лошадей к упавшему бизону; я выпустил кровь и начал вырезать филей. Эштон, стоя рядом, смотрел, как я это делаю.
– Больше не буду убивать их, – сказал он скорее себе самому, чем мне, – как‐то нехорошо отнимать жизнь у такого великолепного животного.
– Ну, – пожал я плечами, – у нас в палатке нет ни куска свежего мяса. Не знаю, что сказали бы наши женщины, вернись мы без мяса.
– Конечно, – согласился он, – нам надо есть. Но мне не хочется убивать этих благородных животных. Я совсем потерял удовольствие от охоты. Лучше буду давать на время свое ружье кому‐нибудь из индейцев, и он доставит нам мою долю мяса. Можно это устроить?
Я ответил, что, вероятно, удастся договориться о подобном обмене. Но не стал говорить, что постараюсь и дальше вытаскивать Эштона на охоту. Мне хотелось расшевелить его, пробудить ото сна, в который он погружен. Нет ничего лучшего для душевного покоя, чем избыток утомительной работы или физических упражнений.
Когда мы вернулись домой с филеем, языком и некоторыми другими частями туши, которые я вырезал и поспешно засунул в мешок, специально для них захваченный, я подробно рассказал про отличный выстрел моего друга. Женщины очень хвалили его; я переводил все их слова, а Женщина Кроу даже заявила, что, не будь она его названой матушкой, охотно стала бы его женой, так как тогда она наверняка получала бы в изобилии мясо и шкуры. Эштон улыбнулся, но ничего не ответил.
На ужин в тот вечер нам подали блюдо, на которое друг мой покосился с подозрением, как когда‐то косился и я, увидев его в первый раз. Но потом, отведав угощение, Эштон съел все и даже оглянулся, не дадут ли еще, как когда‐то поступил и я. В мешке среди прочей добычи я привез несколько футов кишок, покрытых мягким белоснежным салом. Нэтаки основательно промыла их, а затем, вывернув нежным салом внутрь, начинила мелко изрубленным филеем. Прочно завязав оба конца длинной, похожей на колбасу заготовки, жена положила ее жариться на угли. Чтобы колбаса не пригорела, Нэтаки все время переворачивала и передвигала ее. После двадцатиминутного поджаривания на углях колбасу на пять или десять минут опустили в котелок с кипящей водой. Теперь блюдо можно было подавать. По моему мнению и по мнению всех, кто его пробовал, такой способ приготовления мяса лучше всех других, так как в прочно завязанной кишке сохраняются все соки. Черноногие называют это блюдо «внутренности кроу», так как его приготовлению они научились от этого племени. Остается только какому‐нибудь предприимчивому городскому ресторатору дать блюду английское название и открыть трактир, где оно будет главным в меню. Ручаюсь, что любители вкусно поесть начнут сбегаться к нему толпами со всего города.
Одним или двумя днями позже, продолжая приводить в исполнение свой план заставлять Эштона чаще выезжать, я сделал вид, что заболел, а Нэтаки сказала моему другу (я служил переводчиком), что мясо все кончилось и если он не отправится на охоту и не убьет какую‐нибудь дичь, нам придется лечь спать голодными. Эштон обратился ко мне с просьбой найти ему замену, предлагая дать ружье и патроны и заплатить охотнику, и Нэтаки отправилась искать кого‐нибудь. Но я объяснил жене, как нужно действовать, и она вскоре вернулась с выражением крайнего огорчения на лице и сообщила, что не удалось никого найти: все уже отправились охотиться.
– Ну что ж, – сказал наш друг, – раз так, то мне нет нужды ехать самому. Я куплю мяса у них, когда они вернутся.
Я уже подумал, что мой маленький план в конце концов провалится, но Нэтаки пришла на помощь, как только я объяснил ей намерения Эштона.
– Скажи ему так, – заявила она. – Вот уж не думала, что он хочет опозорить наш дом. Если он купит мясо, весь лагерь будет смеяться надо мной, говорить, что у меня муж бездельник, не может даже настрелять дичи, чтобы снабдить мясом свой дом. Его другу приходится покупать мясо, чтобы все мы не голодали.
Услышав такое, Эштон тотчас же вскочил на ноги.
– Где моя лошадь? – спросил он. – Если черноногие так смотрят на вещи, то я, конечно, должен отправиться на охоту. Пошлите за лошадью.
