В толпе репортеров перед входом она успела разглядеть доктора Чилтона. Тут же крутились двое операторов с телекамерами, и Старлинг пожалела, что ей нечем прикрыть лицо. Она отвернулась от них и направилась прямо ко входу в башню.
Полицейский, стоявший в дверях, внимательно изучил ее удостоверение и пропустил внутрь. Вестибюль башни выглядел сейчас как настоящая кордегардия[47]. Полиция охраняла единственный лифт и вход на лестницу. У окна расположились наряды дорожной полиции, готовые сменить своих коллег, охранявших все подходы к зданию. Пока что они отдыхали и развлекались чтением газет, укрывшись от взоров публики.
Напротив лифта – стол, за ним – сержант полиции. Табличка на груди свидетельствовала, что его зовут С. Л. Тэйт.
– Никакой прессы, – заявил сержант, увидев Старлинг.
– А я вовсе и не пресса, – ответила она.
– Вы, значит, из группы генерального прокурора? – спросил он, взглянув на ее удостоверение.
– Да, из группы Крендлера, помощника его заместителя.
Сержант кивнул:
– Тут вся полиция Теннесси собралась. Все хотят хоть посмотреть на этого доктора Лектера. У нас, слава богу, нечасто такое бывает. Вам придется сначала получить разрешение у доктора Чилтона, если вы хотите подняться наверх.
– Я его только что видела, – сказала Старлинг. – Мы вместе работали в Балтиморе. Мне где расписаться, здесь?
– Вот тут.
– Оружие сдать?
Сержант поцыкал зубом.
– Да. Вы же понимаете, мисс, правила есть правила. Все посетители сдают оружие, и полиция, и все прочие.
Старлинг кивнула и достала свой револьвер. Она высыпала на стол патроны; сержант с удовольствием наблюдал за движениями ее рук. Клэрис протянула ему оружие рукояткой вперед, и он убрал его в ящик своего стола.
– Вернон, отведи ее наверх, – сказал он одному из полицейских, затем снял трубку телефона, набрал три цифры и произнес ее имя в микрофон.
Лифт, достойный представитель двадцатых годов, скрипя, поднялся на верхний этаж. Дверь открылась. Перед Старлинг были площадка и короткий коридор.
– Прямо, пожалуйста, – сказал полицейский.
На двери выделялась надпись: «Историческое общество Шелби».
Практически весь верхний этаж башни занимала огромная восьмиугольная комната со стенами, выкрашенными в белый цвет. На полу – дубовый паркет, простенки тоже отделаны дубом. Пахло воском и клеем. Мебели было совсем мало, и комната выглядела пустой, как зал для церковных собраний. Но сейчас она смотрелась лучше, чем в те времена, когда здесь заседал суд.
Охрану несли два человека в форме Управления исправительных заведений штата Теннесси. Тот, что поменьше, стоял у стола, а его высокий напарник сидел на складном стуле в дальнем конце комнаты лицом к камере. Этот пост был предусмотрен на случай попытки самоубийства заключенного.
– У вас есть разрешение на беседу с заключенным, мэм? – спросил тот, что сидел за столом.
Судя по нагрудной табличке, его звали Т. У. Пембри. На столе рядом с телефоном лежали две резиновые дубинки и газовый баллончик. Позади него, в углу, стояла огромная рогатка в виде буквы «U» на длинной металлической рукоятке.
– Есть, – ответила Старлинг. – Да я с ним уже беседовала.
– Вы знаете правила? За барьер не заходить!
– Разумеется.
Единственным ярким пятном в комнате был переносной барьер для перекрытия уличного движения – желтый в оранжевую полоску, с укрепленными на нем проблесковыми маячками, сейчас выключенными. Он стоял прямо на покрытом лаком полу футах в пяти от двери камеры. На вешалке рядом висели вещи доктора: хоккейная маска и огромный жилет из толстой кожи с прикрепленными к поясу наручниками и пряжками на спине. Старлинг видела его впервые. Это было, видимо, самое надежное смирительное одеяние в мире. На фоне белых стен маска и жилет выглядели довольно устрашающе.
Старлинг приблизилась к забранной решеткой передней стене камеры. Доктор Лектер сидел спиной к двери за небольшим столом, привинченным к полу, и читал. Перед ним лежали несколько книг и папка с делом Буффало Билла, которую она передала ему в Балтиморе. Было очень странно видеть его вне стен психушки.
Старлинг и раньше доводилось встречать такие камеры, еще в детстве. Их выпускала в начале века одна фирма в Сент-Луисе, и никто с тех пор не придумал ничего лучше. Клетка из закаленных стальных прутьев, способная любое помещение превратить в тюремную камеру. Пол – из стальных листов, уложенных на брусья, стены и потолок – из кованых прутьев. И никаких окон. Камера была безукоризненно чиста и ярко освещена. Унитаз отгорожен хлипкой бумажной ширмой.
Прутья камеры резко выделялись на белом фоне стен, словно ребра на рентгеновском снимке грудной клетки. И за ними – темная гладкая голова Лектера.
Как змея гробовая, он в клетке из ребер живет, укрываясь средь листьев сухих, что остались от мертвого сердца.
Она отмахнулась от непрошеных мыслей.
